Горе как товар

Кто в стране позволил превратить благотворительность в доходный бизнес

 Солнечный выходной день. Набережная дышит праздником: люди неспешно идут к реке, кто-то катит коляску, кто-то потягивает кофе, воздух звенит от смеха и криков чаек. И вдруг посреди этой мирной суеты – десяток подростков в одинаковых ярких футболках с надписью типа «Мы добро». Они стоят плотной группкой, обрабатывая всех проходящих, – ящики для пожертвований в руках, папки с брошюрами прижаты к груди. Подходят и ко мне – и лица у них такие умиленные, такие светлые, будто они и правда держат в руках не папки, а самое настоящее спасение для детей. Наверняка они уверены: вот сейчас подойдут, скажут заученные фразы – и мальчик Фарид будет спасен. В их глазах – искренняя вера, почти святая простота: они ведь не сомневаются ни на секунду, что творят добро…

Протягивают брошюру – глянцевую, плотную, явно из типографии, сверстанную профессиональными дизайнерами, с фотографией мальчика на обложке. Внутри – текст: «Помогите Фариду, счет на часы. У него смертельная болезнь, он умирает».

Я журналист, в профессии три десятка лет. Привык проверять все. И от этой безупречной картинки внутри все сжимается от негодования… Если счет на часы – откуда эти типографские брошюры, будто их готовили неделями профессиональные дизайнеры? Откуда эта форма, сидящая по фигуре, будто ее заказывали специально? Откуда эти фразы, отточенные до идеала, – их ведь не придумаешь на ходу, их репетировали. Ребятишек явно готовили, учили не одну неделю. И теперь эти подростки, искренне верящие, что спасают Фарида (и еще десяток детей, изображенных на брошюрах), сами стали частью системы, которая ежегодно выкачивает из карманов граждан России миллиарды рублей.

По данным ВЦИОМ, 81% россиян так или иначе жертвуют на благотворительность – в среднем это около 419 миллиардов рублей в год. Из них примерно 165 миллиардов уходит в потенциально нелегальный сектор. Около 80% жертвователей совершенно не интересуются, как потрачены их деньги. 45% всех частных пожертвований направляется на помощь тяжелобольным детям и сиротам – и именно поэтому мошенники почти всегда собирают именно на больных детей. Ребенок на экране, который плачет и просит о помощи, – это самый надежный способ заставить человека открыть кошелек. Ни одно другое сообщение не работает так безотказно: ни рассказ о погорельцах, ни история приюта для животных, ни сбор для одиноких пенсионеров. Ребенок – это абсолютная гарантия: человек не пройдет мимо. Не проверит. Не задаст вопросов. По оценкам экспертов, около пятисот миллионов рублей в год уходит в карманы лжесборщиков только в интернете. Примерно столько же собирают лжеволонтеры с ящиками на улицах и в магазинах. И это – только то, что удается оценить. Реальная цифра значительно выше, потому что большая часть сборов на личные карты не отслеживается никак.

На XIII Петербургском международном юридическом форуме председатель правления государственного фонда «Круг добра», председатель Комиссии Общественной палаты РФ протоиерей Александр Ткаченко поднял тему, которую до него мало кто решался озвучить с такой высокой трибуны. Человек, который двадцать лет работал в хосписе, который видел сотни умирающих детей и их родителей, который знает эту тему не из отчетов, а изнутри – встал перед аудиторией юристов, чиновников и общественных деятелей и сказал то, о чем многие знали, но не произносили вслух.

«С января по апрель этого года в новостных программах и в платное время на телевидении прошло 145 сборов на медицинскую помощь и лекарственные препараты, – заявил он. – В платное время, то есть фонды платят за эту рекламу, деньги по тарифам рекламы, эти сборы проходят между рекламой собачьего корма и зубной пасты». Сто сорок пять сборов за неполный год. Между роликами про корм для собак и про отбеливающую пасту – ребенок, который «умирает». И зритель, который минуту назад выбирал корм для пуделя, переводит деньги. Не потому что знает ситуацию. Не потому что проверил диагноз, клинику, препарат. А потому что ребенок плачет. Анализ показал, что подавляющее большинство сборов были направлены на лечение за границей, и их обоснованность не подтвердилась. «Почему-то считают, что лечить нужно только за границей, там, мол, лечат лучше, чем в России, – продолжает он. – Это неправда, потому что врачи во всем мире пользуются одними и теми же протоколами лечения и препаратами. Наши федеральные и региональные клиники имеют колоссальный опыт борьбы с онкологией. Анализ сборов на лекарственные препараты, на лечение за границей не подтвердил их обоснованность».

Это не означает, что за рубежом нет хороших клиник или что российская медицина идеальна. Но когда ребенку нужна срочная помощь, когда счет идет на недели, а не на месяцы, – сбор денег на заграничную клинику, на переезд, на переводчиков, на жилье за границей – это потеря времени, которое нельзя вернуть. А дома, в федеральном центре, в условиях государственного финансирования, ту же операцию делают через неделю. По тем же протоколам. Теми же препаратами. Сборы на платные операции на сердце за рубежом, как утверждает Ткаченко, «чаще всего необоснованны и даже не инициированы лечащими врачами». Государственный фонд оплачивает все современные виды кардиохирургической помощи в федеральных центрах, где проводят сложнейшие операции. Сборы на ортопедические заграничные операции или на титановые пластины тоже лишены смысла: «Российское производство медицинских изделий позволяет иметь доступ к индивидуальному изготовлению пластины, их устанавливают в наших клиниках, опыт колоссальный».

«Тиосульфат натрия стоит 17 рублей, в России его производят пять заводов, – продолжил он. – Но его назначают по торговому наименованию иностранной марки стоимостью больше 20 миллионов рублей – один и тот же препарат, безо всяких оснований. Есть несколько федеральных клиник, которые «грешат» этим». Один и тот же препарат – семнадцать рублей или двадцать миллионов – в зависимости от того, под каким названием его назначить. Тот же активный компонент. Тот же эффект. Та же молекула. Но один стоит как пачка соли, а другой – как квартира в Москве. А разница в двадцать миллионов собирается по всем каналам: с телевизионных сюжетов, коротких СМС-номеров, ящиков в магазинах, постов в соцсетях...

Сборы на самое дорогое лекарство в мире – около двух миллионов долларов за разовый укол – шли по всей стране. О том, что государственный фонд обеспечивает этим препаратом детей бесплатно, никто и не вспомнил. «Круг добра», созданный указом Президента РФ в январе 2021 года, с августа того же года взял на себя закупку препарата для лечения спинальной мышечной атрофии. За пять лет помощь фонда получили более 30 тысяч детей, закуплено более 380 доз препарата, всего на помощь направлено более 100 миллиардов рублей. Тем не менее сборы продолжались.

«Мы знаем случаи, когда сборы идут на препараты, которые предоставляет фонд «Круг добра», ежегодно и в необходимом объеме, – рассказывает Александр. – Тем не менее родители или волонтеры инициируют сборы и собирают на те же препараты, с теми же фотографиями детей. Были случаи, когда родители тратили деньги на личные нужды: покупали квартиры, машины, даже играли в казино, стали долларовыми миллионерами. Собрали лекарства для ребенка, но покупать их не стали и никаких отчетов о дальнейшем использовании этих средств не было. Конечно, это все подрывает доверие к благотворительности».

Также он напомнил об этичности происходящего: «Это манипуляция ребенком, когда он сам стоит с табличкой и говорит: «Я умираю, помогите». Чаще всего это подается под предлогом, мол, государство нам не помогает, нам отказано в помощи – это тоже неправда». Ребенок, который стоит перед камерой и говорит, что умирает, – не понимает, что говорит. Он повторяет слова, которые внушили взрослые. Иногда он не знает, что болен. Иногда диагноз – не смертельный, но сборы поданы так, будто ребенку осталось жить считаные дни. А иногда ребенок действительно болен, но помощь ему уже оказана, препараты получены, операция сделана, а сборы идут по-прежнему, с той же фотографией, с тем же отчаянием в тексте.

Сборы на карты сотрудников благотворительных фондов и обычных граждан – насколько это допустимо? Когда человек переводит деньги на карточку, имя на которой – не название фонда, а просто имя и отчество, – эти деньги перестают быть пожертвованием. Они становятся личным доходом. И с этого момента нет никакого механизма, который заставил бы получателя отчитаться. Нет договора пожертвования. Нет целевого назначения. Нет обязанности потратить на ребенка.

«Поразило несколько объявлений на Авито, где в качестве бизнеса продается благотворительный фонд с портфолио детей и базой благотворителей. Капитализация и продажа, опять же, вывод денег за границу. Коллеги, обратитесь в Финмониторинг, попробуйте посмотреть, сколько средств выводилось за границу и как они использовались», – отмечает Ткаченко.

И пока механизмы контроля не работают, мошенники действуют с потрясающим цинизмом. Так, «волонтеры» использовали фотографию девочки с детским церебральным параличом. Сначала настоящая семья собирала на реабилитацию – сбор закрыли. Жулики сделали клон страницы и продолжили собирать деньги. Потом объявили, что девочка умерла – и стали собирать на похороны. Выбирали вещи, обсуждали цвет гроба, писали: «Прощание состоится 8 августа, время 09:00. Дорогие, родные, я всем сердцем прошу вас помочь мне похоронить доченьку». Потом больная «поправилась» – и снова нужны деньги на лечение. Цикл повторялся: похороны постоянно переносились с одной даты на другую. Девочка, фотографии которой использовали мошенники, жива. А сборы на ее похороны шли уже третий год. И никто – ни один из тысяч людей, переводивших деньги, – не задал вопроса: как можно три года собирать на похороны живого человека? Мошеннические аккаунты в соцсетях могут собирать до миллиона рублей в день, тогда как у реально больных детей в десятки раз меньше подписчиков.

В Перми отец-одиночка воспитывает дочь с тяжелым диагнозом. Он завел страницу в соцсетях, чтобы делиться достижениями ребенка: препараты, приобретенные за счет государства, дали результат – девочка научилась сидеть. Мошенники скачали видео, создали зеркальную страницу, прикрепили свой номер счета. К отцу стали обращаться люди: «Дошли ли до вас деньги?» – он не понимал, о каких деньгах речь. Семья ничего не получала. Подобных зеркальных страниц – сотни. Один ребенок – десятки фейковых аккаунтов. Один видеоролик – тысячи просмотров, которые конвертируются в тысячи рублей, уходящих в никуда.

В Иванове бывший футболист перевел около двух миллионов рублей на лечение шестилетнего мальчика. С ним связалась в соцсетях некая «Карина», представившаяся менеджером семьи. Показала заключение врачей крупного медицинского центра, фотографии, видео. Она выслала переписку с переводами других спортсменов – в том числе игрока зарубежной хоккейной лиги. «Карина» просила срочно перечислить деньги: то на перевозку мальчика за границу на операцию, то на реабилитацию, то на покупку лекарств. Потом «отец» сообщил, что ребенок умер – и на похороны опять нужны деньги. Футболист стал догадываться, что что-то не так: на фотографиях, которые ему отправляли, были разные дети. Один из снимков оказался кадром телерепортажа о том, как отчим избил пасынка. Как выяснилось позже, такого ребенка просто не существовало. Возбуждено уголовное дело по статье «Мошенничество в особо крупном размере». Но миллионы, пожертвованные на благотворительность, уже «ушли».

В Санкт-Петербурге некий фонд расставил ящики с фотографиями детей-инвалидов в магазинах. Ящики стояли десятками в сетевых супермаркетах. На каждом – фотография ребенка, краткое описание диагноза, просьба о помощи. Люди подходили после работы, с пакетами продуктов, кидали мелочь, кто-то купюру. В полицию позже обратились девять семей – тех самых, чьи дети были на фотографиях. Фонд не имел ни сайта, ни телефона, ни офиса – по указанному адресу организации не существовало. Матери за два года получили всего около четырех тысяч рублей. На всех девятерых детей. За два года. В одном случае на ящике была фотография одного ребенка, а описание – другого. Когда одна из матерей попыталась выяснить, куда идут деньги, в ее адрес начались угрозы. Ящики из магазинов исчезли в один день – после того как съемочная группа центрального телеканала начала собственное расследование.

В 2025–2026 годах появились новые схемы. Мошенники собирают аудио- и видеоматериалы детей из соцсетей, создают на их основе поддельные видео, где ребенок будто бы обращается к зрителям с просьбой о помощи. Голос, лицо, интонация – все настоящее, кроме самого ребенка. ИИ-боты в комментариях создают видимость массовой поддержки, имитируют слова сочувствия, формируя эмоциональную атмосферу для сбора. Сотни аккаунтов пишут: «Какой славный малыш, перевела, что могу», «Держитесь, мы с вами». И живые люди, видя это сочувствие, тоже переводят – раз, мол, так много людей откликнулись, значит, история настоящая.

Ткаченко отмечает, что спасение детей – дело хорошее, но оно должно быть и прозрачным. Сборы денег на личные карточки в социальных сетях, как он утверждает, никем не контролируются – непонятно, кому идут деньги и на что. Срочные сборы, по его словам, просто бессмысленны: быстро не собрать на то, что срочно. Эту сферу он называет темной. Темная сфера, в которой плачут чужие дети, а деньги текут рекой – мимо тех, кому они действительно нужны, и в карманы тех, для кого чужое горе стало бизнесом. И пока эта сфера остается темной, каждый, кто переводит деньги на личную карту, каждый, кто кидает купюру в ящик без проверки, каждый, кто верит посту в соцсети без единого вопроса, – кормит не ребенка. Кормит систему, которая на чужом горе научилась зарабатывать лучше, чем успешные предприниматели.

Я постоял в стороне минут пятнадцать. Работали подростки из «Добра» грамотно – четко, без пауз, как по написанному. За это время разговор состоялся с тремя десятками прохожих. Большинство достали телефон, перевели – кто сто, кто пятьсот, кто тысячу. Спрашивали только одно: «А как перевести?» Других вопросов не было. Ни один человек не спросил, где живет Фарид, в какой клинике, какой диагноз, кто его лечащий врач. Люди платили за собственное успокоение: перевел – значит, сделал доброе дело, значит, Фарид продержится еще день. Совесть чиста, день прожит не зря. И сами подростки не спрашивали, почему их работа так хорошо оплачивается. Не спрашивали, зачем добрый родственник умирающего Фарида приплачивает им процент от каждой собранной суммы, делая их фактически соучастниками. Они старательно заносили каждого жертвователя в свои папки – имя, сумма, время. Фиксировали. Все просто, все по схеме.

Мальчика Фарида, скорее всего, просто не существует. Нет такого ребенка. Нет смертельной болезни. Нет счета на часы. Есть отлаженная схема сбора средств – яркие футболки, типографские брошюры, заученные фразы, подростки с умиленными лицами. Эта схема будет работать два-три месяца. Потом наберет обороты, «засветится», кто-нибудь да обратит внимание. И тогда ее создатель свернет свое «Добро», распустит отряд и через неделю придумает новый способ зарабатывать за счет сердобольных граждан. Новое название, новые лица, новые брошюры, новый «умирающий» ребенок. Ведь это просто бизнес. Ничего личного, так?

Евгений ФЕДОРИНОВ

Фото сгенерировано ИИ