Шестнадцатилетний сын донского кузнеца, добровольцем вступивший в Первую Конную, он прошел путь от степных рейдов «гражданки» до управления обороной сверхдержавы – и нигде и никогда не изменил ни присяге, ни себе.
Пламя кузнечного горна, звон наковальни и ветер донской степи – вот из чего была выкована эта судьба. Человек, о котором пойдет речь, не родился героем – он стал им тем же самым способом, каким ковалась вся легендарная красная кавалерия: на рассветах, в седле, при сорокаградусном морозе, с верой в сердце и винтовкой за спиной. Маршал Советского Союза, министр обороны великой державы – Андрей Антонович Гречко прошел путь, который в другие времена и другие страны сочли бы невозможным: шестнадцатилетний сын донского кузнеца, вступивший добровольцем в Первую Конную в разгар Гражданской войны, стал командующим армией в битве за Кавказ, освободителем Киева, Прикарпатья и Праги, а закончил жизнь у штурвала военной машины сверхдержавы, до последнего дня не изменив ни присяге, ни народу, ни своей стране.
Его биография – не страница мемуаров, а след сабли, оставленный на карте Европы: от Голодаевки до Праги, от кубанских переправ до тбилисских штабов, от кавалерийской пики до двух «Золотых Звезд» Героя Советского Союза. Он был из тех командиров, которых на фронте знали в лицо: генерал, ездивший на передовую не для парадных снимков, а для того, чтобы своими глазами увидеть, где враг, где смерть и где надо бросить свою армию в атаку. О нем не писали слащавых од – о нем вспоминали бойцы: командир, который не щадил ни себя, ни врага, и который умел одно, главное, – побеждать.
Он родился 4 (17) октября 1903 года в слободе Голодаевка Таганрогского округа Области Войска Донского – ныне это село Куйбышево Ростовской области – в семье сельского кузнеца Антона Васильевича, и был тринадцатым из четырнадцати детей. Вся атмосфера его детства была проста до предела: дым горна, звон наковальни, донская степь, выгорающая к августу добела, нужда, которую здесь не считали бедой, потому что она была общим состоянием края. Из этой кузницы, если искать для истории образ, вышло не железо – вышел характер, и в нем было все то, что потом обнаружилось на полях сражений от Днепра до Праги: терпение горна, жар кузницы и упрямая, донская несгибаемость.
Когда страна разрубила себя надвое, шестнадцатилетний парень из Голодаевки не стал ждать, пока история придет к нему сама. В декабре 1919 года Гречко добровольно вступил в Красную Армию. Поначалу – на самых черных работах войны: со своей собственной лошадью он подвозил боеприпасы на передовую, и его вьючная тропа тянулась до самого Ростова, пока город не был освобожден в январе 1920-го. Тогда же он попал в эскадрон земляка Степана Василенко – и получил наконец то, о чем мечтал каждый мальчишка Дона: строевую лошадь и оружие. Так началась служба в 11-й кавалерийской дивизии Первой Конной армии Семёна Будённого – на Южном и Кавказском фронтах, против конницы Врангеля в Северной Таврии, против банд и мятежей на Юге. В шестнадцать лет этот человек уже знал, как выглядит война из-под конской гривы, – и это знание осталось с ним навсегда. Кавалерия стала не просто родом войск: она стала складом его души. Даже когда история сменила лошадей на броневые машины, в глубине его души оставался кавалерист, который в бою первым поднимал коня в карьер.
Служба после Гражданской войны была школой, иначе описать нельзя. Таганрогская кавалерийская школа, командование взводом и эскадроном в частях, выросших из прославленной Первой Конной, – и упорное, по-крестьянски дотошное самообразование, которое в те годы и означало «строить новую жизнь»: вечерние кружки, лекции, марксистские семинары, а по ночам – карты и уставы. Вступил в партию молодым командиром, и это вступление было не карьерным шагом, а осознанным выбором человека, видевшего, как выглядит мир, где все решает кулак владельца. В 1936 году Гречко окончил Военную академию имени Фрунзе – одну из первых славных когорт академиков, выросших из вчерашних красноармейцев, – и получил назначение, которое само по себе было оценкой: начальник штаба Особой кавалерийской дивизии, части с боевой родословной, расквартированной тогда в Белоруссии – Минске, Борисове, затем Волковыске.
В сентябре 1939 года он участвовал в походе Красной Армии в Западную Белоруссию – в ту мирную для нас кампанию, когда земли, отторгнутые по Брестскому миру, вернулись к советскому народу без единого выстрела. А затем – судьбоносное решение руководства страны: готовить командиров на случай большой войны. Гречко, направленный в Академию Генерального штаба, встретил её первый день слушателем – начиналась совсем другая, непредвиденная война.
Из штабного тыла он рвался туда, где стреляли, с той силой, с которой рвутся только люди, понимающие, что их место не за картой, а перед ней. Генерал армии Алексей Антонов, сам знавший цену штабной бумаге, вспоминал потом, что молодой полковник сам просился на фронт, – и 10 июля 1941 года Гречко принял 34-ю отдельную кавалерийскую дивизию, формировавшуюся под Прилуками, в сердце Левобережной Украины. Он командовал ею в составе 26-й, 38-й и 6-й армий – в самые страшные месяцы, когда фронт трещал на юге и когда от степных позиций до Киева лежало расстояние в один дневной переход. Дивизия сражалась южнее Киева, на рубежах Днепра, держалась там, где удерживать было уже нечем, и отступала только по приказу – а приказы в ту осень часто были на шаг позже катастрофы.
В тяжелейшие сентябрьские дни, когда кольцо вокруг Киева сжималось, кавалеристы Гречко выходили из огненного мешка с боями, вынося на себе не только оружие, но и самую дорогую вещь того времени – способность части продолжать существовать. За эту стойкость и за командирскую смекалку 9 ноября 1941 года Гречко был произведен в генерал-майоры – награда, которую в те месяцы вручали не за сроки службы, а за строй сохраненных, выживших бойцов.
Сорок второй год начался для него на юге. С 15 января 1942 года он командовал 5-м кавалерийским корпусом – с ним участвовал в жарких боях на барвенковском направлении, где кавалерия прорывалась в тыл врага, чтобы сковать его резервы и открыть дорогу пехоте. С 12 марта он руководил оперативной группой войск на Донбассе – той силой, которая оставалась между наступающим противником и Ростовом, Кавказом, нефтью. Это были дни, о которых написано мало и о которых можно было бы написать много: неорганизованность отступления, пыль, дым, подбитые машины, приказы, неизменно повторяющие слово «стоять насмерть».
С 15 апреля 1942 года уже командовал 12-й армией на ворошиловградском направлении. А в сентябре, когда немецкий клин уперся в горы Кавказа, его перебросили туда, где решалось всё: он принял 47-ю армию и Новороссийский оборонительный район – принял от отстранённого за неудачи командарма, когда армия была в кризисе. Под его командованием части не пустили противника вдоль Черноморского побережья, не дали врагу ни шагу сделать к порту, через который Германия мечтала пробиться в Закавказье, к бакинской нефти, к миру за хребтом.
С 19 октября 1942 года – почти в день рождения, по иронии календаря, – Гречко командовал 18-й армией Черноморской группы Закавказского фронта на туапсинском направлении: он встретил наступавшего врага на подступах к Туапсе, в тех горах, где каждая тропа проходит как рубеж жизни и смерти, где перевал заминирован и осенью уже лежит снег. В ноябре его армия провела блестящую операцию по разгрому группировки, рвавшейся через Главный Кавказский хребет, – операцию, о которой мало пишут, потому что масштаб невелик, но которая по качеству – учет рельефа, внезапности, экономия сил – была образцом военного искусства и одним из лучших примеров, которые вошли в историю как Битва за Кавказ. Холодные горы, окровавленный снег и едкий дым – всё это вошло потом в его книгу «Битва за Кавказ», в которой за каждой строкой он держал ответственность за живых солдат, а не за красивые схемы.
А с 5 января 1943 года начался, пожалуй, самый стремительный его командный взлет: Гречко принял 56-ю армию – главную ударную силу Черноморской группы. Его армия прорвала мощную оборону противника, вышла на подступы к Краснодару, громила врага в Краснодарской операции, а в сентябре 1943 года во взаимодействии с соседями освободила Таманский полуостров. В конце апреля 1943-го Гречко стал генерал-лейтенантом, а 9 октября, за освобождение Тамани и Новороссийска, – генерал-полковником. 16 октября 1943 года он стал заместителем командующего Воронежским фронтом, который 20 октября стал 1-м Украинским, – и участвовал в освобождении Киева, столицы Советской Украины, того самого города, у которого два года назад его дивизия стояла насмерть в обороне.
С 15 декабря 1943 года и до конца войны Гречко командовал 1-й гвардейской армией, прошел с ней Житомирско-Бердичевскую, Проскуровско-Черновицкую, Львовско-Сандомирскую, Западно-Карпатскую и Моравско-Остравскую операции, вышел к государственной границе и перевалил Карпаты. За моравскими металлургическими заводами, дававшими рейху сталь, враг выстроил три полосы долговременных укреплений, и прогрызать их пришлось армии Гречко по бетонным костяшкам – за ее спиной не было ни свободного резерва, ни права отступить.
«Оборона противника обладала чрезвычайно высокой прочностью, – вспоминал потом сам маршал, – чтобы прорвать ее, требовалось не только упорство, но и большое искусство, наличие мощных огневых средств». Упорство и искусство взяли свое: 30 апреля 1945 года войска его армии освободили Моравску-Остраву – и почти без паузы, на плечах отступавшего врага, развернулись на юго-запад, на Прагу, где в ночь на 5 мая вспыхнуло народное восстание. Пражские баррикады уже осаждали отборные дивизии СС, восставшие захватили радиостанцию, и с ее помощью, не умолкая ни на минуту, сквозь треск помех шло в эфир одно-единственное сообщение – «Руда армадо, на помоц» (Красная армия, на помощь). Это послание услышали не только в Москве, но и штабах еще не сдавшихся фашистов. Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Фердинанд Шёрнер бросил на Прагу отборных головорезов Гиммлера: на город двинулись эсэсовцы из дивизий «Рейх», «Викинг» и боевой группы «Валленштейн» – те самые, на счету которых были расстрелянные заложники и сожженные кварталы советских и европейских городов.
Москва же повернула на Чехию все три Украинских фронта, а впереди, стокилометровыми ночными маршами, полетели танковые армии Рыбалко и Лелюшенко – успеть спасти восстание раньше, чем его утопят в крови озверевшие фашисты. Одна из этих трех фронтовых колонн была армией Гречко: она била с северо-востока, громя отступавшие части и закрывая врагу путь на восток, и когда утром девятого мая советские танки вошли в Прагу, клещи уже сходились – три фронта сжали в кольце всю группу армий «Центр», последнюю крупную армаду рейха, начитывающую почти миллион штыков, рассчитывавших на прорыв к американцам.
Но прорваться им не дали. Войска Гречко, вместе с армиями Конева и Малиновского, по пятам гнали противника на запад, и к 11 мая кольцо захлопнулось окончательно: в плен сдались около 860 тысяч солдат и офицеров – последняя организованная сила вермахта перестала существовать. Остатки трех эсэсовских дивизий вырвались из котла и окопались у деревни Сливице, в шестидесяти километрах к западу от Праги. Там 11–12 мая, уже после официальной Победы, их и добили – в последнем бою этой войны в Европе, когда подпись о капитуляции на мельнице Раковица поставили советские, американские и немецкие офицеры. Командарм Гречко встретил День Победы восточнее Праги, среди чехословацких весенних полей, которые освобождали его солдаты. Не в бункере, не в тылу – на переднем крае.
Но Победа не отправила Гречко в отставку – страна, еще не залечившая раны, уже строила новый ракетный щит, и человек, который дважды выводил войска из катастрофы и не раз отводил их от гибели, оказался именно там, где этот щит ковали. Сначала – Киевский военный округ, сердце Советской Украины, где его знали и любили еще с дней освобождения. Потом, с 1953 года, – главнокомандующий Группой советских войск в Германии: снова на передовой новой холодной войны, что уже разгоралась на западе. С 1957-го – первый заместитель министра обороны и главнокомандующий Сухопутными войсками; дважды Герой Советского Союза, маршал, чье имя знали и в Берлине, и в Вашингтоне. С 1960 года он возглавил Объединенные вооруженные силы государств Варшавского Договора – под его началом оказалась военная машина половины Европы, – а в апреле 1967-го занял кресло министра обороны Советского Союза.
Девять лет на этом посту он отдал тому, что называлось у военных просто: перевооружение. Ракетные войска, стратегическая авиация, танки нового поколения, связь, электроника – армия, выросшая из конных эскадронов и «максимов», за эти годы стала армией космической эры, и споры историков о цене этой гонки не отменяют главного: модернизация была делом рук маршала Гречко, и он не вел ее в кабинетах – как и в войну, он ездил в войска, на учения, на полигоны, в конструкторские бюро. Он сделал все, чтобы холодная война не стала горячей.
Он умер 26 апреля 1976 года – тихо, во сне, как умирают люди, которые завершили свое дело. Прах его был погребен у Кремлевской стены на Красной площади – той самой, где когда-то ступали стройные колонны его Первой Конной, где он принимал парады и где теперь остался навсегда. Улицы его имени разбрелись по городам от Ростова до Владивостока; его имя носит Военная академия бронетанковых войск – та самая, которая в его бытность министром выросла из простого училища в «кузницу генералов». Этот человек, прошедший от кузнечного горна донской слободы до министерского кресла сверхдержавы, маршал Советского Союза, дважды Герой, кавалер десятков орденов всего мира, он до конца остался тем, кем записал себя в декабре девятнадцатого, шестнадцати лет от роду, – красноармейцем Первой Конной. И, может быть, это самое сильное, что оставила после себя его судьба: не книги, не приказы, не ракетные дивизии, а простая, почти исчезнувшая истина, что солдат – это тот, кто никогда не изменяет своей стране. Он не изменял – ни присяге, ни народу, ни самому себе – от первого донского рассвета и до последнего вздоха.
Евгений ФЕДОРИНОВ
