Великий писатель прожил всего тридцать два года, ставших для него вечностью. Но огонь мальчишки, который в пятнадцать лет уже служил в первой Конной армии, до сих пор зажигает сердца людей.
«Кто не горит, тот коптит – это закон. Да здравствует пламя жизни!» Эти слова Николая Островского – не просто красивая фраза, это формула, по которой он жил. Формула человека, который сгорел дотла за тридцать два года, но так и не позволил себе коптить.
29 сентября 1904 года в селе Вилия на западной окраине Российской империи в семье отставного унтер-офицера и солодовщика винокуренного завода родился пятый ребенок – Николай Островский. Отец его, Алексей Иванович, был сыном героя Балканской войны, кавалером двух Георгиевских крестов. Мать, Ольга Осиповна, дочь чешского переселенца, бралась за любую работу – стирала, убирала, шила. Семья жила небогато, но дружно. Коля был мальчиком с острым, пытливым умом – в церковно-приходскую школу его приняли досрочно, в шесть лет, «по причине незаурядных способностей», и окончил он ее с похвальным листом. Но весной 1915 года его исключили из училища – священник настоял на исключении «в связи с вздорным характером и излишним любопытством». Этот самый священник, кстати, попал в роман «Как закалялась сталь»: именно ему юный Павка Корчагин подсыплет табак в пасхальное тесто – и именно за это будет изгнан из школы.
Дальше – работа. В одиннадцать лет кубовщик в вокзальном буфете, потом подручный кочегара на электростанции, потом помощник электромонтера. Подросток видел жизнь снизу – из пара, копоти и пота. «Заглянул Павка в самую глубину жизни, на ее дно, в колодезь, и затхлой плесенью, болотной сыростью пахнуло на него, жадного ко всему новому, неизведанному», – напишет он позже. Это не литературная метафора, это запах, который он помнил с детства – запах тяжелой работы, на которую дети шли не от хорошей жизни.
Когда в 1917 году революция ворвалась в маленький городок, меняя власть как перчатки – немцы, петлюровцы, белые, – Николаю было тринадцать. Но он уже знал, на чьей стороне стоит. Председатель ревкома Иван Линник вспоминал: на митинге к нему подошел мальчик и спросил, кто такие большевики. Выслушав, тот сказал решительно: «Я буду голосовать за большевиков!» Линник ответил, что он еще не дорос. Он дорос быстро. В 1918 году, под немецкой оккупацией и при петлюровцах, четырнадцатилетний Николай стал подпольщиком – связным местного ревкома. Распространял листовки, передавал донесения, прятал оружие. Летом 1919 года вступил в комсомол и в неполные пятнадцать ушел на фронт, в бригаду Котовского, в Первую Конную армию Буденного. Гражданская война. Конница. Сабли. Смерть рядом.
О той поре Островский писал сжато и точно, без позы, без пафоса – как человек, привыкший к тому, что смерть ходит рядом: «Да, страшно умирать в шестнадцать лет! Ведь смерть – это навсегда не жить». А вот как он описывал состояние человека в строю, растворившегося в массе, забывшего собственное «я»: «Он, Корчагин, растаял в массе и, как каждый из бойцов, как бы забыл слово «я», осталось лишь «мы»: наш полк, наш эскадрон, наша бригада». Это не романтизация боя – это попытка передать ощущение, которое испытывает подросток, впервые оказавшийся внутри огромного, движущегося, грозного механизма. «Меня часто спрашивают, как я стал писателем, – писал Островский. – Но как я стал большевиком, это я хорошо знаю! Моя судьба показательна. Я с пятнадцати лет вступил в борьбу. Полный сил, радости борьбы, я шел на завоевание новой жизни, чувствовал себя созидателем и хозяином ее». «Радость борьбы» – ключевое слово. Он шел на войну не из страха, не из послушания, не из мести. Он шел – и это, пожалуй, самое трудное для понимания современного читателя – с радостью.
В августе 1920 года, подо Львовом, он был тяжело ранен. Осколок шрапнели пробил голову, повредил глаз. В киевский военный госпиталь его доставили с партией раненых красноармейцев – туда не направляли гражданских. Два месяца лечения – и снова в строй. Но тело уже начало сдавать. Тиф, потом полиартрит – тяжелая болезнь суставов, ведущая к окостенению. Современные врачи, анализируя сохранившиеся данные, предполагают, что у Островского была болезнь Бехтерева – прогрессирующее воспаление позвоночника и суставов, приводящее к их сращению и полной неподвижности. Ему было восемнадцать, когда врачебная комиссия поставила ему инвалидность первой группы. Он спрятал заключение подальше, ничего не сказал родным и продолжил работать. Передвигался на костылях. Потом – перестал ходить. Потом – ослеп.
В романе об этом времени сказано: «Он не умел жить спокойно, размеренно-ленивой зевотой встречать раннее утро и засыпать точно в десять. Он спешил жить. И не только сам спешил, но и других подгонял». И еще: «У больного застывают сначала крупные, а потом и остальные суставы. Он превращается в живое изваяние – конечности находятся в разных положениях, в зависимости от того, как они были залиты лавой болезни». Это уже не метафора. Это диагноз, записанный языком литературы.
Это не одномоментное несчастье, а медленный, жестокий процесс: болезнь наступала годами, отнимая здоровье по частям. Сначала суставы, потом зрение, потом подвижность рук. Зимой 1921–1922 годов, когда замерзающий Киев нуждался в топливе, Островский одним из первых вызвался на строительство узкоколейки от Боярки. Триста пятьдесят голодных, раздетых людей – сто двадцать комсомольцев – в метель и стужу, под обстрелами банд, строили железную дорогу, которая давала городу тепло и свет. Островский работал наравне со всеми – и несколько часов провел в ледяной воде, спасая лесосплав. Воспаление легких, потом тиф. Болезнь, которая и так уже разрушала тело, получила мощнейший толчок. В романе глава о строительстве узкоколейки – самая конкретная, яркая, выпуклая: «режуще-холодная глиняная каша», дырявые сапоги, обмороженные руки, люди, падающие в снег и не желающие вставать. «Мучительно больно» – слова из знаменитой цитаты – написаны не о философских страданиях. Они написаны человеком, который знал, что такое физическая боль, знал ее на собственной коже, на собственных суставах, замерзавших и затвердевавших, как бетон.
В Новороссийске, где он жил у друзей, он познакомился с Раисой Мацюк. Она видела, что он тяжело болен, – и все-таки согласилась стать его женой. Над кроватью прибили ролик, перекинули веревку: за один конец Николай брался руками, другой был привязан к ногам. Он тянул – ноги поднимались, отпускал – опускались. Гимнастика, отчаянные попытки вернуть движение. Ничего не помогло. Он писал другу: «Чувствую себя волчонком, запертым в клетке, не могу сам причесаться». А в письме от 26 ноября 1928 года – слова, которые звучат как вызов, брошенный в лицо самой судьбе: «Вокруг меня ходят крепкие, как волы, люди, но с холодной, как у рыб, кровью. От их речей веет плесенью, и я их ненавижу, не могу понять, как здоровый человек может скучать в такой напряженный период. Я никогда не жил такой жизнью и не буду жить». Заметьте: он, прикованный к постели, слепнущий, теряющий подвижность, – ненавидит тех, кто здоров и скучает. Не завидует – ненавидит. Потому что для него здоровый человек, который не горит, – это преступление против жизни.
Был момент, когда отчаяние подошло к последней черте – рука нащупала в кармане плоское тело браунинга. Но и тут он не сдался. В романе этот эпизод описан с такой точностью, что становится физически ощутимым: «Дуло презрительно глянуло ему в глаза. Павел положил револьвер на колени и злобно выругался: «Все это бумажный героизм, братишка! Шлепнуть себя каждый дурак сумеет всегда и во всякое время. Это самый трусливый и легкий выход из положения. Трудно жить – шлепайся. А ты попробовал эту жизнь победить? Ты все сделал, чтобы вырваться из железного кольца? А ты забыл, как под Новоград-Волынском семнадцать раз в день в атаку ходили и взяли-таки наперекор всему? Спрячь револьвер и никому никогда об этом не рассказывай! Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай ее полезной». И еще одна фраза, которая стала его внутренним девизом: «Если привычка сильнее человека, зачем тогда жить?»
Именно тогда, в двадцать шесть лет, почти ослепший и обездвиженный, он начал писать. Сначала – рукой, просовывая карандаш в прорези самодельного трафарета, чтобы строки не наползали друг на друга. Работал по ночам. Жена оставляла заточенные карандаши и пачку бумаги – к утру весь пол был усыпан исписанными листами. Когда рука отказала, он стал диктовать – жене, соседке по квартире, друзьям, даже девятилетней племяннице. Диктовал медленно, отдельными фразами, с большими перерывами. Когда зрение ушло окончательно, он диктовал, невидящим взглядом смотря прямо перед собой, словно воочию видел то, что описывал. Он говорил: «То, что я сейчас прикован к постели, не значит, что я больной человек. Это неверно. Это чушь! Я совершенно здоровый парень. То, что у меня не двигаются ноги и я ничего не вижу, – сплошное недоразумение, идиотская шутка». Так родился роман «Как закалялась сталь».
Рукопись отправили в «Молодую гвардию» – и получили разгромную рецензию: «Выведенные типы нереальны». Островский не сдался. Он добился повторного рецензирования. Рукопись приняли – и стали редактировать. Марк Колосов, Анна Караваева, Александр Серафимович. В архивах сохранились фотокопии с почерками девятнадцати человек – столько рук поработало над текстом. Но автором был один – слепой, парализованный человек. «Свою повесть я не выдумывал, – писал Островский. – Она написана о живых людях». И это правда: биография Павки Корчагина почти полностью совпадает с биографией самого автора. Шепетовка, буфет, Котовский, ранение подо Львовом, тиф, полиартрит, слепота – все это было. Островский не выдумал героя. Он был им. Сам он говорил об этом так: «Если вам когда-нибудь скажут, что Павка Корчагин сложил оружие или умер, вы не верьте. Это брехня!»
Первая часть романа вышла в журнале «Молодая гвардия» в апреле 1932 года. Вторая – в 1934-м. Книга мгновенно стала явлением. Ее общий тираж в СССР превысил 36 миллионов экземпляров – она стала самой издаваемой художественной книгой за всю историю советской литературы. В блокадном Ленинграде зимой 1942 года, когда не было электричества, умирающие от голода люди крутили печатные станки вручную, чтобы переиздать ее. Тираж в десять тысяч экземпляров раскупили за два часа. Книгу читали в окопах, она придавала сил. «Когда грянет гром и настанет кровопролитная ночь, – говорил Островский незадолго до смерти, – я глубоко уверен, что на защиту родной страны встанут миллионы бойцов – таких, как Павел Корчагин. И я прошу вас – рубайте за меня, рубайте за Павку Корчагина...»
Но жизнь самого Островского угасала. В 1935 году его наградили орденом Ленина, подарили дом в Сочи и квартиру в Москве, на Тверской. Журналист Михаил Кольцов написал в «Правде» очерк «Мужество» – и Островский стал знаменитым на всю страну. К нему шли люди, он принимал их у постели. Он начал новый роман – «Рожденные бурей», о борьбе красных партизан на Западной Украине, о наступающем фашизме. Он планировал три части. Успел написать одну. Экземпляры успели отпечатать и раздать на его похоронах.
Писал он другу: «Кто бы мог подумать, что у меня будет такой счастливый конец жизни! Ведь если, скажем, я нечаянно погибну, чего я не хочу, то это будет гибель на боевом посту, а не на инвалидных задворках». «Счастливый конец» – о слепоте и параличе. Это не стоицизм. Это человек, который перевернул само понимание счастья: счастье – это когда ты в строю, когда ты нужен, когда ты горишь.
22 декабря 1936 года в Москве, на Тверской, за полчаса до смерти, он пришел в сознание и спросил: «Я стонал? Нет? Это хорошо. Значит, смерть не может меня пересилить». А последними его словами были: «Я в таком большом долгу перед молодежью...» Ему было тридцать два года. Урну с его прахом сначала поместили в колумбарий, и только в 1953-м перезахоронили на Новодевичьем кладбище – рядом с Фурмановым, другим писателем, воспевшим героизм Гражданской войны.
А роман продолжал жить своей жизнью. В Китае Павка Корчагин – там его зовут Баоэр Хэчацзинь – до сих пор литературный герой №1. Китайский тираж превысил пятнадцать миллионов экземпляров. Актер Джет Ли рассказывал, что именно эта книга «воспитала из него человека». Роман переведен на 56 языков. Сталь, закаленная огнем и холодом, – метафора, которую Островский объяснял так: «Сталь закаляется при большом огне и сильном охлаждении. Тогда она становится крепкой и ничего не боится. Так закалялось и наше поколение в борьбе и страшных испытаниях и училось не падать перед жизнью». Он и был этой сталью – огонь Гражданской войны, холод паралича и слепоты и несгибаемая воля, которая не дала ему сломаться.
Был в романе и такой эпизод – Корчагин проводит ревизию своей жизни, и это звучит как автобиографическое признание, как итоговый отчет человека, который не просил у судьбы пощады: «Хорошо ли, плохо ли он прожил свои двадцать четыре года? Перебирая в памяти год за годом, проверял свою жизнь, как беспристрастный судья, и с глубоким удовлетворением решил, что жизнь прожита не так уж плохо. Но было немало и ошибок, сделанных по дури, по молодости, а больше всего по незнанию. Самое же главное – не проспал горячих дней, нашел свое место в железной схватке за власть, и на багряном знамени революции есть и его несколько капель крови».
И еще – о юности, о том, что было до войны, до болезни, до всего: «Юность, безгранично прекрасная юность, когда страсть еще непонятна, лишь смутно чувствуется в частом биении сердец; когда рука испуганно вздрагивает и убегает в сторону, случайно прикоснувшись к груди подруги, и когда дружба юности бережет от последнего шага! Что может быть роднее рук любимой, обхвативших шею, – и поцелуй, жгучий, как удар тока!» Он и об этом успел написать – слепой, парализованный, – о том, как горяча была жизнь, даже в ее самых нежных, самых тихих мгновениях.
«Самое дорогое у человека – это жизнь, – говорил Островский устами Корчагина. – Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-нибудь трагическая случайность могут прервать ее».
Евгений ФЕДОРИНОВ
