Известный историк Е.Ю. СПИЦЫН общается с редактором
На профессиональном поприще я много встречал интеллигентнейших людей и чаще всего выступал в роли интервьюера. А тут вдруг известный современный историк Е.Ю. Спицын предлагает: хочу взять у Вас интервью, Валентин Васильевич, по драматическому сюжету Нины Андреевой для новой книги о Горбачеве. Признаюсь, я был польщен и в несколько приемов изложил ту драму, как я ее знал. Ознакомившись сам с первым фрагментом книги, я получил не дежурное блюдо скандальной хроники, а многокомпонентное литье с четким профилем, рассмотренное под разными углами. Очень захотелось познакомить читателя «Советской России» с общественной драмой, разыгравшейся в кремлевских стенах. Испросил согласия у Евгения Юрьевича опубликовать самую кульминацию истории Нины Андреевой на страницах «Советской России». Почувствуйте, как создается одна строка истории из густого политиканства страстей.
13 марта на страницах «Советской России» было опубликовано знаменитое письмо Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами», которое вызвало бурную реакцию главных «перестройщиков» страны и стало зримым «Рубиконом» размежевания двух полярных лагерей внутри самого Политбюро ЦК. История с этим «Письмом» в большей или в меньшей степени упомянута в мемуарах, дневниках и интервью многих деятелей перестройки. Но прежде, чем окунуться в анализ этой литературы, предоставим слово основному «виновнику торжества» – главному редактору «Советской России» Валентину Васильевичу Чикину.
В своих интервью, в том числе и автору этих строк, В.В. Чикин поведал предысторию появления этого письма. Еще в конце 1987 года, вскоре после постановки на сцене МХАТа пьесы обласканного властью номенклатурного драматурга М.В. Шатрова «Так победим!», в Ленинграде стихийно возникли несколько дискуссионных клубов, где стали обсуждать эту постановку. Главным лейтмотивом всех этих дискуссий стала констатация того факта, что все шатровские пьесы его личной «Ленинианы» – «Так победим!», «Диктатура совести» и «Брестский мир» – по сути являются антиленинскими, в которых под видом ленинизма торжествует троцкизм. Более того, члены этих клубов посчитали, что именно посредством шатровских пьес полным ходом «идет идеологическая обработка всего партийного аппарата» в духе яковлевской гласности и перестройки.
Активным участником этих дискуссий стала и кандидат технических наук, старший преподаватель физической химии Ленинградского технологического института (ЛТИ) Нина Александровна Андреева. По итогам одной из таких дискуссий она написала письмо и направила его в редакции трех центральных газет – в «Правду», «Советскую культуру» и «Советскую Россию». В целом это был вполне оправданный и здравый шаг в духе перестройки, особенно с учетом того, что еще в начале года – 10 января и 15 февраля – на страницах той же «Правды» по поводу еще одной шатровской пьесы «Дальше… дальше… дальше» были опубликованы разгромная заметка Г.А. Глаголева «Художественная история и исторические судьбы» и аналогичная критическая статья трех докторов исторических наук – Г.А. Герасименко, О.Г. Обичкина и Б.И. Попова – «Неподсудна только правда».
Правда, существует версия публициста В.Г. Куницына, что письмо Н.А. Андреевой стало непосредственной реакцией на статью его отца, бывшего завотдела культуры ЦК КПСС, а затем профессора Литературного института Г.И. Куницына «Пришло ли времечко?», которая была опубликована в газете «Литературная Россия» 26 февраля 1988 года, где содержалась резкая критика сталинизма и геноцида русского крестьянства в период коллективизации.
Между тем, как справедливо заметил профессор Р.Г. Пихоя, буквально за полтора месяца до этого письма на страницах той же «Советской России» была опубликована статья двух сотрудников Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС В.В. Горбунова и В.В. Журавлева «Что мы хотим видеть в зеркале революции?». В этой публикации два известных историка, по сути дела, «оправдывали» сталинизм констатацией того непреложного факта, что «у партии … не было другой альтернативы, кроме как в самые сжатые сроки буквально пробежать расстояние от отсталости к развитой индустрии и кооперированию сельского хозяйства». Однако никто из «сильных мира сего» тогда даже не «повел бровью», не то что устроил вселенский скандал… Чего не скажешь о письме Н.А. Андреевой, напечатанном в той же газете.
В этом письме, позже озаглавленным горбачёвской цитатой из его доклада на февральском Пленуме ЦК «Не могу поступаться принципами», его автор резко выступила против огульной критики славного прошлого нашей страны, особенно сталинской эпохи, отказа от классового подхода в анализе и оценке современных процессов, грубого насаждения леволиберальной западнической идеологии и ревизионизма, то есть де-факто против горбачевской политики возвращения к «истинному ленинскому социализму» и гласности.
В первых двух газетах это письмо проигнорировали, так как, по словам В.В. Чикина, «Правда» просто испугалась, а «Советская культура» находилась «под сапогом Яковлева». В «Советской России», напротив, им заинтересовались, и в итоге ее главред разыскал телефон Н.А. Андреевой и в конце февраля 1988 года лично позвонил ей. В ходе состоявшегося разговора В.В. Чикин сказал ей, что «нам ваши заметки понравились, но они разрозненные; если хотите, мы их объединим в один текст и пришлем вам на просмотр». Однако она отказалась от помощи журналистов и сказала, что «сама всё сделает».
И действительно, уже 9 марта прислала полный текст своего письма в редакцию «Советской России». При этом В.В.Чикин признался, что, учитывая тот факт, что она «ершисто восприняла мое предложение подредактировать ее текст, я решил послать окончательный вариант ей на согласованием с членом нашей редколлегии Владимиром Денисовым». Заодно он «попросил его разузнать, кто она и что собой представляет». В.В. Денисов исполнил это поручение главреда, навестил ректорат и партком ЛТИ, где «дали самую хорошую характеристику».
В итоге редакция «Советской России» самостоятельно, без чьей-нибудь «рекомендации», в частности Е.К. Лигачёва, приняла решение публиковать этот материал. Хотя позднее сам В.В. Денисов по конъюнктурным соображениям примкнул к хору всех тех, кто за самой этой историей усмотрел указующей перст именно второго секретаря ЦК.
Сам же Е.К. Лигачёв, повествуя о тех днях, вспоминал, что он лично обратил внимание на эту статью только на следующий день, когда его помощники сделали «подборку интересующих меня писем, поступавших в газеты. В этой подборке были и отклики, полученные «Советской Россией» на статью Нины Андреевой». При этом Е.К. Лигачёв «в категорической форме отверг все измышления, которые вскоре стали тиражироваться «яковлевской» прессой, что якобы это письмо поступило «непосредственно на мое имя» и что именно «я направил его главному редактору «Советской России» В.В. Чикину с указанием напечатать его».
Хотя лигачевский помощник В.М. Легостаев в одном из своих интервью утверждал, что перед публикацией андреевской статьи у его шефа состоялся «большой разговор с Чикиным», которому он сказал, что и статья ему «понравилась».
Между тем гораздо позднее А.Н. Яковлев, будучи в курсе этих событий, в своих мемуарах продолжал утверждать, что: во-первых, к «андреевскому письму» приложил руку ее «муж Клушин»; во-вторых, что это письмо было направлено не в редакции трех центральных газет, а прямо в ЦК; в-третьих, что это письмо сразу «заинтересовало Лигачёва» и по его личному указанию «в Ленинград был направлен заведующий отделом науки «Советской России» с тем, чтобы вместе с авторами превратить письмо в статью», и, в-четвертых, что эта «статья вернулась в секретариат Лигачёва, а затем была напечатана» в «Советской России».
Кстати, как вспоминал тот же В.В. Чикин, в общую дуду с А.Н. Яковлевым дудел и В.А. Медведев, уже тогда рубанувший генсеку: «Да не она это написала!» Столь категорический вердикт он мотивировал тем, что еще в 1967 году, работая в Ленинграде завкафедрой политэкономии ЛТИ, он познакомился с супругом Н.А. Андреевой доктором философских наук, профессором и завкафедрой философии того же ЛТИ Владимиром Ивановичем Клушиным, который, по его мнению, и был настоящим автором этого письма.
Тем временем на следующий день, 14 марта, в зале заседаний Секретариата ЦК на Старой площади Е.К. Лигачёв провел рабочее совещание с главными редакторами центральных журналов и газет, на котором, по словам того же В.В. Чикина, присутствовало 30-40 человек. Как уверяет Е.К. Лигачёв, это «совещание отнюдь не носило экстренного характера, о нем было известно еще на предыдущей неделе, то есть до публикации статьи Андреевой». По его же словам, «когда были исчерпаны запланированные темы, я затронул тот вопрос, который поднимал, выступая в Электростали, а также в докладе на Пленуме ЦК, – вопрос об отношении к историческому прошлому … Развивая мысль своего доклада на Пленуме, я посоветовал редакторам прочитать совсем свежую, вчерашнюю статью «Не могу поступаться принципами», в которой мое внимание привлекло неприятие сплошного очернительства, безоглядного охаивания прошлого».
Понятно, что целый ряд участников этого совещания восприняли эту реплику второго секретаря ЦК как руководство к действию. Неслучайно тот же В.В. Чикин вспоминал, что, когда они покидали Старую площадь, тогдашний первый зам главного редактора «Правды» Л.Н. Спиридонов, узнав, что Н.А. Андреева посылала свое письмо и в их газету, стал последними словами крыть своих же «правдистов» за отказ от ее публикации».
Как известно, М.С. Горбачёв и А.Н. Яковлев в тот же день улетели из столицы: первый с официальным визитом в Белград, а второй – в Улан-Батор. Как уверяет генсек, только в самолете, когда ему, как всегда, «положили прессу за этот день», его новый помощник Г.Х. Шахназаров, «уже успевший просмотреть газеты, сказал, что есть статья, которую мне стоило бы прочесть», и указал на публикацию письма Нины Андреевой в «Советской России».
Аналогичную историю поведал и А.Н. Яковлев, написав в своих мемуарах о том, что ему «показали статью в то же утро» и он «был крайне удивлен» ее содержанием и даже «не мог … представить себе, что происходит в Москве».
Более того, «архитектора перестройки», по его же признанию, «особенно встревожило то, что и Горбачёв находился за рубежом», и поэтому он сразу «попросил помощника позвонить в Москву и узнать, что происходит в Первопрестольной». Из Москвы ответили, что ничего особого «не происходит, кроме того, что на Старой площади идет совещание руководителей средств массовой информации», которое ведет Е.К. Лигачёв.
На этом завершился первый акт «марлезонского балета», который был продолжен вскоре после возвращения кремлевских путешественников в столицу 18-19 марта сего года.
Однако, как очень точно подметил профессор А.В. Островский, 13 марта, то есть в день публикации статьи Нины Андреевой, генсек, как и его подельник, были еще в Москве и имели возможность познакомиться с упомянутой статьей сразу после выхода ее в свет и тут же отреагировать на нее. Но почему-то предпочли сделать это только после своего возвращения в Москву. Возможно, как предположил В.И. Болдин, первоначально андреевская статья не вызвала возражений со стороны генсека и «даже имела поддержку в домашнем кругу, где делался самый пристрастный анализ всего, что публиковалось». А это значит, что генсека кто-то «накрутил» против этой публикации, и, с большой долей вероятности, этим «накрутчиком» был именно А.Н. Яковлев.
Неслучайно в своих мемуарах он повествует о том, что, «когда я вернулся домой, то получил возможность понаблюдать, как ожил партийный аппарат», а печать, напротив, «притихла». Более того, по его фантазиям, «аппарат ЦК дал указание о поддержке статьи, перепечатке ее в местных газетах», и по этому поводу даже «состоялось узкое совещание секретарей ЦК».
Аналогичные фантазии в своих фолиантах тиражировали и другие подельники генсека – А.С. Черняев, В.А. Медведев, И.Т. Фролов, И.Д. Лаптев, В.А. Старков, Т.И. Заславская, Г.Я. Бакланов, М.Ф. Шатров и др., – утверждавшие, что в кругах интеллигенции андреевская статья, которую готовили работники ЦК, «была однозначно воспринята как антиперестроечная акция, причем тщательно подготовленная и спланированная, как сигнал к началу контрнаступления всех антиперестроечных сил. Все это «связывалось с именем Лигачёва», который на встрече с редакторами, а затем на совещании в здании ЦК «размахивал ею», «расхваливал статью и рекомендовал вокруг нее провести соответствующую работу». Более того, в ряде партийных организациях ее «рекомендовали чуть ли не к изучению», а в ГДР по личному указанию самого Эриха Хонеккера ее перепечатали в главной партийной газете «Neues Deutschland». Ясно, что речь шла не об ординарной публикации, а о тщательно рассчитанном политическом шаге».
Между тем, как вспоминал В.В. Чикин, буквально через несколько дней после публикации андреевской статьи, которую к тому времени, по словам самой Н.А. Андреевой, уже перепечатали 936 газет, к нему в редакцию заявилась отпетая либералка литературный критик Л.И. Сараскина, которая потребовала от него опубликовать свой ответ на эту статью. Но В.В. Чикин в ожидании предстоящей дискуссии по андреевской статье в Ленинграде пока отказался это делать, и от него она тут же побежала к А.Н. Яковлеву в ЦК, который принял ее с распростертыми объятиями. Именно он направил ее к главреду «Московских новостей» и своему однофамильцу Е.В. Яковлеву, который и опубликовал ее статью.
Второй акт «марлезонского балета» неожиданно начался 23 марта, в первый день работы IV съезда колхозников, в котором приняло участие все высшее руководство страны. Именно там во время чаепития в помещении президиума съезда между М.С. Горбачёвым и В.И. Воротниковым произошла перепалка относительно андреевской статьи, поскольку генсек «почему-то вспыхнул», когда российский премьер дал положительную оценку этой публикации, назвав ее «эталоном».
Кто еще принял участие в этой перепалке, не совсем ясно до сих пор. Сам В.И. Воротников отмолчался на сей счет, М.С. Горбачёв, без упоминания имен, заявил, что «другие дружно поддержали его», то бишь В.И. Воротникова, а В.А. Медведев упомянул, что такую же положительную оценку статье дали два секретаря ЦК – В.П. Никонов и О.Д. Бакланов. В итоге М.С. Горбачёв потребовал «объясниться, что между нами происходит», и предложил перенести этот разговор на ближайшее заседание Политбюро.
Оно состоялось уже на следующий день и продолжалось аж два дня – 24-25 марта 1988 года. По словам самого М.С. Горбачёва, «краткая запись дискуссии составляет 75 страниц» машинописного текста. Однако эти страницы так и не были опубликованы до сих пор. Правда, как выразился сам генсек, «наиболее любопытные фрагменты» этой «дискуссии» он опубликовал в своих первых мемуарах, а в 2006 году то же самое сделали три его помощника – Г.Х. Шахназаров, А.С. Черняев и В.А. Медведев – в первом издании их фолианта «В Политбюро ЦК КПСС. 1985–1991 годы». Наконец, некоторые фрагменты этой «дискуссии» были зафиксированы в дневнике В.И. Воротникова. Правда, надо отметить, что все три публикации текстуально отличаются друг от друга и акцентируют внимание на тех или иных аспектах этой «дискуссии» и позиции ее участников.
По словам главы российского правительства, дискуссия по статье Нины Андреевой началась за повесткой дня Политбюро, после обсуждения главного вопроса о мерах по повышению устойчивости зернового хозяйства страны и увеличению хлебофуражных ресурсов, по которому выступали В.П. Никонов, Е.К. Лигачёв и первые секретари рескомов, обкомов и крайкомов партии С.К. Гроссу, И.К. Полозков, В.И. Калашников, А.А. Хомяков и другие.
Естественно, первым слово взял М.С. Горбачёв, который заявил, что «нам необходимо вернуться к вчерашнему разговору и завершить его, чтобы не накапливалось непонимание, чтобы не отягощались отношения между нами и не усложнялась атмосфера». Далее он пустился в рассуждения, что «дело даже не в содержании статьи Андреевой», которую вряд ли она «сама написала», так как в ней содержится «информация, которая ей недоступна, ибо о ней знает сравнительно узкий круг людей», и не в ее появлении.
Дело в том, что кое-кто оценил эту статью «как эталон», что ее рекомендовали не только перепечатать, но и «всячески пропагандировать». А ведь эту статью «надо рассматривать как антиперестроечную платформу», и «именно в этой связи позиции ряда товарищей вызывают тревогу», поскольку в переломный момент перестройки «нам нужно полное единство взглядов по этим вопросам».
Тем более что впереди XIX Всесоюзная партконференция, «которая должна принять чрезвычайно важные решения как для партии, так и в целом для страны», вот почему … «в товарищеской обстановке» нам надо «обменяться мнениями и высказать свои суждения по затронутым проблемам».
Вторым, вопреки утверждению А.Н. Яковлева, выступил вовсе не А.А. Громыко, а В.И. Воротников, невольно ставший «виновником» всей этой дискуссии на Политбюро.
На сей раз глава российского правительства, окончательно оценив настроение генсека, дал «задний ход», заявив, что, «более внимательно прочитав статью», он убедился в том, что за ней скрывается «определенная политическая позиция, продиктованная неприятием перестройки, несогласием с курсом политического руководства страны». И он, «разумеется, не собирался ее брать на вооружение», поскольку у него «нет никаких оппозиционных настроений» в отношении генсека и перестройки.
Третьим речь держал А.Н. Яковлев. Горбачёвский помощник А.С. Черняев в своем дневнике, ссылаясь на самого «архитектора перестройки», уверял, что тот чуть ли не сам решил ввязаться в бой, поскольку «иначе… дадут оценку раньше» и не ту, какую следует. Поэтому он сразу «разложил ее по косточкам как антиперестроечный манифест, местами даже против позиций, изложенных Горбачёвым».
Между тем в своих мемуарах сам А.Н. Яковлев нарисовал совсем иную картину. Во-первых, он назвал «вступительное слово» генсека «резким», поскольку в его устах андреевская статья «получила определение как платформа антиперестройки». И, во-вторых, признался, что «вводную информацию Михаил Сергеевич поручил сделать мне», то есть это был вовсе не экспромт, а заранее оговоренный план действий с тем, чтобы с самого начала задать тон всей «дискуссии» на Политбюро и показать, кто в доме хозяин.
Более того, о подготовленности яковлевского «экспромта» говорит и тот факт, что в тот же день, еще до начала заседания Политбюро, он направил генсеку текст своего выступления, и М.С. Горбачёв был в курсе того, о чем будет вещать прожженный аппаратный интриган А.Н. Яковлев. Именно он, как справедливо подметил историк Б.М. Суданц, «убедил генсека в наличии сил, желающих оспорить статус Горбачёва как лидера партии и государства».
В привычной для себя манере, в менторском тоне А.Н. Яковлев пустился в 20-минутный словесный блуд и наклеивание ярлыков, заявив о том, что «в партийной среде усиливается противодействие перестройке с ортодоксальных позиций», что по своей сути андреевская статья «антиперестроечная, начиная от заголовка и кончая всеми положениями и посылами», что она «явно претендует на некое программное звучание» и «своим содержанием, тоном и пафосом ориентирована не на консолидацию… общества на платформе перестройки, а на разделение и размежевание».
В этот день успели выступить еще два члена Политбюро – А.А. Громыко и Е.К. Лигачёв. Первый выступил с примиренческих позиций и, по словам, главного застрельщика всей этой «дискуссии», «молол что-то невнятное». А второй, по его же словам, «раскрасневшись как рак», стал «врать» по поводу своей непричастности к публикации статьи и «попутно клясться в верности Горбачёву и перестройке».
Однако безбожно врал как раз сам А.Н. Яковлев, поскольку он извратил выступление Е.К. Лигачёва. Да, действительно, в начале своей речи тот сделал дежурный реверанс в адрес генсека, но затем повторил все то, о чем он говорил в Электростали, на Пленуме ЦК и на совещании с редакторами десять дней назад в зале заседаний Секретариата ЦК. Он вновь заявил, что статья в «Советской России» была напечатана по инициативе самой редакции и стала реакцией на «очернительство нашей истории», которое приобрело непомерные масштабы. Как уверял В.И. Воротников, после выступления Е.К. Лигачёва он подал «миротворческую реплику» с призывом «не накалять страсти». Однако, по его словам, М.С. Горбачёв опять «завелся», назвал эту статью подстрекательской» и предложил вернуться к начатому разговору завтра утром.
На следующий день «дискуссия» продолжилась, и первым слово взял Н.И. Рыжков. Увы, не разобравшись в самой сути «яковлевской гласности», глава советского правительства заявил, что «гласность – это наше главное завоевание … она нужна не только в вопросах политики, истории, культуры, но и в области экономики», что также «очень важно привлекать на нашу сторону интеллигенцию» и т.д. При этом он высказал неудовольствие тем, что в составе Политбюро царит неразбериха: идеологической работой в партии «заведуют два члена Политбюро – Лигачёв и Яковлев, сельским хозяйством тоже два – Никонов и Лигачёв». Здесь, дескать, «надо Михаилу Сергеевичу разобраться с расстановкой сил в Политбюро».
Последнюю реплику Н.И. Рыжкова его коллега по премьерскому посту в России прокомментировал так: «здесь … Николай Иванович покривил душой». И предположил, что с этим предложением тот выступил не сам по себе, а «по просьбе Горбачёва».
Дело в том, что к тому времени генсек уже прекрасно знал, что отношения между Н.И. Рыжковым и Е.К. Лигачёвым испортились донельзя, поскольку союзный премьер уже на дух не переносил командный стиль и грубые накачки со стороны второго секретаря ЦК. М.С. Горбачёву надо было срочно «поставить на место» Е.К. Лигачёва и укрепить позиции его оппонента в Политбюро, но сделать это именно руками Н.И. Рыжкова. Статья же «стала отличным поводом для укрепления позиции Яковлева в борьбе с «консерватизмом» как «основным тормозом перестройки».
Затем поочередно выступили буквально все члены и кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК. Большинство из них, в том числе В.М. Чебриков, Л.Н. Зайков, В.В. Щербицкий, М.С. Соломенцев, Н.Н. Слюньков, В.И. Долгих, П.Н. Демичев, Д.Т. Язов и Ю.Д. Маслюков, уловив настроения генсека и ход самой «дискуссии», стали вещать по принципу «и нашим, и вашим», говорили о поляризации общественных сил, о том, что печать завалена публикациями разного содержания, но курс на перестройку – это наш общий выбор, поэтому надо укреплять единство Политбюро и «бережнее относиться друг к другу».
Своеобразным диссонансом этому песнопению стали выступления В.П. Никонова, В.А. Медведева и Э.А. Шеварднадзе. Первый, сказав дежурные слова о статье в «Советской России», со слов А.Н. Яковлева, «переключился на меня» и стал долго говорить о том, что «я «подраспустил» печать, а потому «публикуется очень много антипартийных статей». В ответ А.Н. Яковлев, «не выдержав», уже набросился на аграрного секретаря и по-иезуитски предложил ему поменяться местами и навести такой же порядок в идеологии, как и в сельском хозяйстве страны. Однако возникшую перепалку резко оборвал М.С. Горбачёв своей репликой «хватит вам ерундой заниматься», и вернул разговор в нужное для него русло.
Что касается выступлений В.А. Медведева и Э.А. Шеварднадзе, то они, как и ожидалось, полностью поддержали позицию генсека, особенно второй. Он без обиняков заявил, что эта «статья вредная, реакционная, консервативная, мещанская, позиция обывательская», и этот «обыватель, который ловко собирает слухи, враг перестройки и обновления». Более того, эта статья «социальный заказ … каких-то кругов» в ЦК партии или в правительстве. Поэтому самый главный вред этой статьи заключается-де в том, что «она ставит под сомнение все процессы, происходящие в нашей стране, на базе которых мы можем спасти социализм».
И под конец своего пафосного спича верный Э.А. Шеварднадзе согласился с мнением Н.И. Рыжкова «о недопустимости параллелизма в руководстве идеологической работой», явно подыграв генсеку против Е.К. Лигачёва.
Сам Е.К. Лигачёв, назвавший эту «дискуссию» на Политбюро «охотой на ведьм», в этот день участие в ней не принимал. И, как выразился один из историков, такая «тактика полного молчания сработала, и «секретарь по идеологии» избежал прямых нападок от генсека и членов Политбюро».
Завершая «дискуссию», с заключительным словом, как и было принято всегда, выступил сам М.С. Горбачёв. Во-первых, под видом самокритики он опять «пнул» Е.К. Лигачёва и явно покусился на его положение и полномочия второго секретаря ЦК, заявив, что «мне, как генсеку, надо быть ближе к аппарату и Секретариату ЦК … надо, видимо, бывать и проводить заседания Секретариата». Во-вторых, вновь запел старую песню о том, что сама Н.А. Андреева не способна была написать эту статью, что ей кто-то «помог» и что нужен достойный и серьезно подготовленный ответ в «Правде». Наконец, в-третьих, он прямо предупредил своих оппонентов в высших эшелонах власти, что «отступление от перестройки – самое большое предательство, а участие в ней – самое великое счастье», и «кто выступает против гласности, тот делает самое большое отступление от перестройки и боится народа. В этом русле мы должны подготовиться к ХІХ партийной конференции, к реформированию политической системы», в том числе к «ограничениям сроков полномочий, в том числе и Генерального секретаря».
Иными словами, М.С. Горбачёв вернулся к давней хрущёвской затее ротации всех партийных секретарей от горкома до Политбюро и Секретариата ЦК и ограничения их пребывания на своих постах – не более двух сроков подряд. Эти идеи были одобрены при принятии нового партийного устава на XXII партийном съезде в октябре 1961 года, но никогда так и не были реализованы. Теперь же в устах М.С. Горбачёва это выглядело как угроза всем нелояльным лично ему и идеям перестройки членам высшего руководства страны.
Это было прямо очевидно из горбачёвского пассажа о том, что, вернувшись домой, он «еще долго не мог уснуть, размышляя об итогах этой дискуссии... С одной стороны, все поклялись в верности перестройке, присягнули единству. … А с другой – еще раз выявился эфемерный характер солидарности руководящего синклита. В рассуждениях некоторых коллег проскальзывали … внутреннее несогласие со многими нашими новациями. Некоторые уже не шли в ногу, а тащились через силу, усмиряя в себе «ретивое», лишь бы не оторваться от власти, связанных с нею благ. Но так, конечно, не может продолжаться до бесконечности. Раскол неизбежен. Вопрос лишь – когда?»
Неслучайно В.И. Болдин, давно и хорошо знавший генсека, в своих мемуарах особо подчеркнул, что «поразительное умение Горбачёва всех столкнуть и рассорить было поистине уникальным», а тот же В.В. Чикин назвал статью Н.А. Андреевой «арбузной коркой для Политбюро», на которой оно поскользнулось, раскололось напополам, что и подвигло М.С. Горбачёва к еще более радикальным шагам в отношении всех «врагов перестройки» в верхних эшелонах власти. Хотя на Западе, по словам последнего горбачёвского пресс-секретаря А.С. Грачёва, расклад сил в Политбюро представлялся более пестрым: «Горбачёв якобы за вестернизацию, Лигачёв – за русификацию, Яковлев – ставленник масонов и космополитов, а Рыжков – технократов».
Между тем, как вспоминал всё тот же В.В. Чикин, даже после заседания Политбюро генсек всё никак не мог успокоиться, стал опять названивать ему и допрашивал: «Кто же всё-таки писал статью – твои или мои?» И это было вовсе не случайно, поскольку ближний горбачёвский круг, в частности А.С. Черняев, постоянно капали патрону на мозги, что главред «Совраски» вовсе не заблудшая овечка, а «лигачёвский лизун и сталинист».
Тем временем редакция «Советской России» уже получила порядка 7000 писем, из которых, по словам самого В.В. Чикина, половина была «за», а половина «против» андреевской статьи. Когда М.С. Горбачёв в очередной раз позвонил ему по поводу этой статьи, тот проинформировал генсека об этих письмах и поведал, что в Ленинграде готовится масштабная дискуссия по ней. На что генсек парировал: «Не надо никаких дискуссий, теперь выступит «Правда».
Правда, еще до «выступления» главного партийного органа А.Н. Яковлев 29 марта выступил в Академии общественных наук, где дословно заявил, что «сейчас перестройка находится в наиболее сложном переходном периоде», поскольку «она принята как идея и практическая концепция, но всё «еще не утвердилась прочно ни в сознании, ни тем более в жизни». Ситуация сейчас «бескомпромиссна – либо мы добьемся полного, неурезанного осуществления перестройки, либо же будет навязана косметическая подкраска застоя... В целом обновление набирает и темпы, и масштабы, и глубину, дает всё более ощутимые результаты». Но есть такие «тихие заводи», где перестройка еще практически неощутима… и которые способны «стать метастазами нового застоя».
По признанию того же А.Н. Яковлева, именно он «возглавлял подготовку этой статьи» для главного печатного органа партии, «что-то написал сам, а что-то правдисты», рабочую группу которых возглавил В.А. Корпачёв, а вовсе не академик В.А. Афанасьев, как это утверждали сам М.С. Горбачёв, М.Ф. Полынов и У. Таубман.
Все свои наброски они, естественно, посылали своему куратору, который их правил и «лепил» весь текст этой заказной статьи. Перед публикацией статьи, по его же словам, он «послал статью Горбачёву и его помощнику Черняеву» и, получив их добро, сразу позвонил главреду «Правды» академику В.А. Афанасьеву и дал ему прямую команду опубликовать безымянную редакционную статью, носившую установочный характер.
Эта статья под названием «Принципы перестройки: революционность мышления и действий» была опубликована на всю вторую полосу «Правды» 5 апреля 1988 года. Сам текст этой статьи был набит банальными, набившими уже оскомину лозунгами и призывами, а также подлейшей демагогией о якобы «возрождении ленинской сущности социализма» через концепцию, стратегию и тактику перестройки, базой для которой являются «четко определенные» в последних решениях ЦК и выступлениях М.С. Горбачёва «ее революционные принципы: больше демократии, больше социализма».
Правда, в этой же статье, как особо отметил А.Н. Яковлев, был один абзац «о национализме и шовинизме», написанный им уже после того, как с ней ознакомились генсек и его помощник. В результате «наутро, когда статья появилась в «Правде», ему «позвонил Горбачёв и в очень сердитом тоне спросил: «Откуда появился этот абзац… наверно, Черняев вписал». Однако, когда «хромоногий черт» отверг эту «гениальную догадку» генсека, тот парировал ему: «Не надо было этого делать!» Но в целом сам же А.Н. Яковлев расценил эту публикацию как свою неоспоримую моральную и политическую победу, прежде всего над главным врагом Е.К. Лигачевым, и констатировал, что именно таким образом был подавлен «малый мятеж» против Перестройки».
С такой оценкой, как верно подметил профессор А.В. Островский, можно было согласиться, однако при одном серьезном уточнении: этот «мятеж» был подавлен точно так же, «как Корниловский мятеж, спровоцированный теми, кто его потом и подавил».
Неслучайно тот же А.С. Черняев в своем дневнике написал: «Не было бы Нины Андреевой, ее надо было бы выдумать», потому что после его подавления «пошел такой шквал антисталинизма в газетах и журналах, такая раскованность, что «до того» Лигачёв и его команда не потерпели бы и дня. А теперь он поджал хвост!» Тем более что, по его же словам, «двухдневной поркой» Е.К. Лигачёва особенно кичился «такой весь радостный и довольный А.Н.».
Кстати, сам М.С. Горбачёв в своих мемуарах уверял, что в день публикации этой статьи к нему зашел Е.К. Лигачёв, который «чувствовал себя довольно неуютно». Чуть ли не с порога «он стал говорить, что непричастен к созданию статьи Андреевой, что нужно учинить проверку» и т.д. Однако генсек его прервал и якобы изрек: «Успокойся, не надо никаких расследований. Не хватало нам своими руками организовывать раскол в ЦК и Политбюро…» Но в реальности этот раскол только нарастал и умело дирижировался как самим генсеком, так и его ближним кругом.
Так, по свидетельству того же В.В. Чикина, с одобрения М.С. Горбачёва и по прямой указке А.Н. Яковлева завсектором печати Отдела пропаганды и агитации ЦК В.Н. Бакланов забрал из редакции «Советской России» все мешки с письмами на статью Н.А. Андреевой, и уже на следующий день началась «бомбежка» этой статьи на страницах многих центральных региональных газет с негативными оценками «возмущенных советских граждан».
И так продолжалось более трех месяцев. А когда же В.В. Чикин, по его словам, позвонил своему давнему знакомому Г.Х. Шахназарову – самому приличному человеку из всего горбачёвского круга – и спросил: «Сколько это будет продолжаться?», тот ответил: «До XIX партконференции».
Неслучайно, уже находясь в отставке, Е.К. Лигачёв в своих мемуарах прямо заявил, что именно Яковлев способствовал установлению в стране «жесткого пропагандистского террора», «диктатуры праворадикальных СМИ», а чуть позднее он даже «попытался теоретически обосновать разрушительную деятельность тех газет и журналов, которым покровительствовал».
Данное теоретическое обоснование породило «на свет загадочный тезис о том, что печать и телевидение являются всего лишь зеркалом, отражающим жизнь», о чем А.Н. Яковлев поведал на одном из заседаний Политбюро.
В ответ на эти слова главного «архитектора перестройки» все «возмущенно загудели, и это дружное неприятие заставило его умолкнуть», так как «все, в том числе и сам Яковлев, отлично знали, что пресса и телевидение – это самый могучий рычаг формирования общественного мнения», а не его «зеркало».
Тем не менее М.С. Горбачёв прибег к прямому политическому давлению на те силы в Политбюро, которые поддержали и позволили андреевской статье выйти в массовую печать. С этой целью 11, 15, 18 апреля генсек провел в ЦК целых три совещания с первыми секретарями рескомов, крайкомов и обкомов партии, которые, по уверениям А.С. Черняева, стали переломом во взглядах генсека «на сталинский вопрос». На этих совещаниях не только редколлегия «Советской России» подверглась открытой травле за нарушение партийности и самоуправство, но и для пущей важности на последнем совещании генсек буквально обрушился с гневными филиппиками в адрес «вождя народов», прилюдно заявив, что «Сталин – преступник, лишенный всякой морали», а Н.И. Андреева предлагает нам вновь вернуться в 1937 год.
Таким образом, как справедливо подчеркнул Б.М. Суданц, феномен Н.И. Андреевой не только стал лакмусовой бумажкой, отчетливо «показавшей ожесточившиеся настроения во всем обществе по вопросу защиты советской истории от очернительства, но и радикализировал риторику М.С. Горбачева в отношении сталинизма». Теперь генсек уже открыто поддержал чрезмерную активность «леволиберальной» интеллигенции, чтобы дать решительный бой всем противникам исторической гласности, и санкционировал ужесточение антисталинских нарративов в исторической повестке дня.
Фото из открытых источников
