Буржуазное хозяйствование враждебно нашим национальным традициям

В самом начале 80-х годов ХIХ столетия А.Н. Островский, занятый хлопотами о русском театре, был принят во дворце Александром III. Во время этой аудиенции государь поинтересовался, почему в последней пьесе «Красавец-мужчина» он взял такой сюжет. Очевидно, его смутило изображение на сцене людей весьма сомнительной нравственности. «Дух времени таков, Ваше Величество», – почтительно, но твёрдо отвечал драматург.

Тогда же на страницах некрасовских «Отечественных записок» одновременно с «Бесприданницей» Островского Салтыков-Щедрин печатал книгу «Убежище Монрепо», в которой так оценивал новое общественное явление:

«В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии... В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши палестины; в каждом углу она сосёт, точит, разоряет и вдобавок нахальничает... Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии завоевать себе положение в обществе; это – просто праздный, невежественный и притом ленивейший забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы «рохлей», «ротозеев» и «дураков».

Этот новый «культурный слой», выведенный сатириком под собирательным именем «Разуваевых», совершенно глух к тому, что принято называть духовными основами жизни. Он равнодушен к литературе и искусству, понятия не имеет о чести, совести и отечестве. «Ему ни «общество», ни «отечество», ни «правда», ни «свобода» – ничто доподлинно не известно! Ему известен только грош». И тем не менее он с успехом плодит себе подобных. Вот уже целая фаланга продажных публицистов и журналистов поет ему осанну фальшивыми до омерзения голосами.

«Горе, думается мне, тому граду, в котором улица и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! Наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!.. Горе той стране, в которой шайка шалопаев во все трубы трубит: государство, дорогой мой, – это священно! Наверное, в этой стране государство в скором времени превратится в расхожий пирог!» «Интеллигенция! Дирижирующие классы!.. Разуваев, бывый халуй! Разуваев, заспанный и пахучий, бесшабашный, безвременно оплывший, с отяжелевшею от винного угара головой и хмельною улыбкою на устах! Подумайте! Да он в ту самую минуту, как вы, публицисты, призываете его: иди и володей нами! – даже в эту торжественную минуту он пущает враскос глаза, высматривая, не лежит ли где плохо? Знает ли он, что такое отечество? Слыхал ли он когда-нибудь это слово? Ах, это отечество! По-настоящему-то ведь это нестерпимейшая сердечная боль, неперестающая, гложущая, гнетущая, вконец изводящая человека, – вот какое значение имеет это слово! А Разуваев думает, что это падаль, брошенная на расклевание ему и прочим кровопийственных дел мастерам!»

В «Дневнике писателя» Достоевский вслед за Островским и Салтыковым-Щедриным отмечал тогда появление нового поколения молодых людей – сыновей вчерашних отечественных «столпов»:

«Кроме разврата с самых юных лет и самых извращённых понятий о мире, отечестве, чести, долге, богатство ничего не вносило в души этого юношества, плотоядного и наглого. А извращённость миросозерцания была чудовищная, ибо над всем стояло убеждение, преобразившееся для него в аксиому: «Деньгами всё куплю, всякую почесть, всякую доблесть, всякого подкуплю и от всего откуплюсь».

Так писал Достоевский, и так ему вторил Некрасов: в сатирической поэме «Современники» (1876):

Я книгу взял, восстав от сна,

И прочитал я в ней:

«Бывали хуже времена,

Но не было подлей».

  <…>

Грош у новейших господ

Выше стыда и закона;

Нынче тоскует лишь тот,

Кто не украл миллиона.

Бредит Америкой Русь,

К ней тяготея сердечно...

Шуйско-Ивановский гусь –

Американец?.. Конечно!

Что ни попало – тащат,

«Наш идеал, – говорят, –

Заатлантический брат:

Бог его – тоже ведь доллар!..»

Правда! но разница в том:

Бог его – доллар, добытый трудом,

А не украденный доллар!

Святая Русь обладала чрезвычайно высокими и слабо связанными с материальным обогащением трудовыми мотивациями. Поэтому была неизбежна  общенациональная катастрофа:

Плутократ, как караульный,

Станет на часах,

И пойдет грабёж огульный,

И – случится крррах!

Этот крах случился, потому что в буржуазную прослойку до революции попала не лучшая, а худшая, наиболее циничная и безнравственная часть нации, неспособная к созиданию. Этот крах неминуемо случится и вновь, если современные «новые русские» не вспомнят о тысячелетнем духовном наследии России. Земля в понимании русского народа не являлась собственностью частных лиц. Она была «мирской», «божьей». Надел крестьянину давал «мир», который и являлся подлинным собственником, крестьянин же в качестве временного единоличного владельца оказывался собственником условным. У русского человека отсутствовало понятие о «священной и неприкосновенной частной собственности», являющееся краеугольным камнем буржуазных гражданских кодексов, основанных на римском праве.

Типы крестьян-общинников, изображаемые Н.Н. Златовратским в его романе «Устои», в отличие от интеллектуальных героев русского романа, не обособлены от «мира» деревенской жизни. Понять и реалистически изобразить человека из народа вне более широкой общности – семьи, деревни, волости, округи – невозможно. Таков в его романе Мосей, старый крестьянин-общинник. Мосей выкупает у помещика полюбившийся ему участок земли. Для этого он отправляется в город, чтобы нажить деньги на покупку. Между своим хождением и наживой он проводит разграничительную черту. Приобретённую у помещика землю он считает Божьей, а потому охотно принимает на неё бедных и убогих крестьян: «Селитесь, селитесь…» Так постепенно из хутора вырастает мирный общинный посёлок, между членами которого царит дух семейного единения.

Русский народ высоко ценил аскетическое монастырское служение. Но рядом с ним, в жизни мирян, он утверждал служение иное – трудничество. Лишь тем откроются в будущей жизни небесные блага, кто здесь, на земле, проводит время не в праздности, а в праведных трудах. Отсюда – особая, основанная на православной вере трудовая этика русского крестьянина: труд им воспринимается как дело священное, в котором важно не только достижение материальных благ, но и духовно-нравственное, созидательное и спасительное начало.

Обращаясь к наследию святителя Тихона Задонского, открываешь для себя далёкую от протестантской этики освоенную нашим народом трудовую этику Православия. Протестанты говорят о священном и неприкосновенном праве собственности. Православный христианин, утверждает святитель Тихон, думает иначе:

«Все богачи – приказчики Божии, а не хозяева. Бог один хозяин и господин всякого добра и богатства, и кому хочет, даёт его, но даёт на общую пользу. Употребляй богатство не на прихоти мирские, но со страхом и смирением, смотри на него не как на своё, но как на Божие добро. Помни, что за расход его дашь ответ Богу: расходчик ты, а не хозяин, строитель, а не господин». Даётся нам богатство не ради нас единых, но и ради ближних наших. Видишь, как неправедно делают люди, когда добро, которое дано на общую пользу, на свои прихоти расточают. Так они воле Божией противятся».

С этой почки зрения показательно хозяйствование русских старообрядцев. В его основе лежала идея, что хозяйство – это не способ личного обогащения, а средство для блага всей общины. Часто встречались артельные формы: люди объединялись, чтобы вместе вести дела, делить доходы, помогать друг другу. При этом внутри общины могли существовать разные модели – где-то преобладала артельно-общинная форма (как в Выговской пустыни), а где-то – более корпоративная (формально частное, но подотчётное общине семейное дело). Старообрядцы относились к труду очень серьёзно – как к духовному подвигу. При этом личное обогащение не считалось добродетелью. Смысл видели в том, чтобы использовать ресурсы и дело для укрепления веры и общины. В то же время аскетизм проявлялся и в быту: ограничивали личное потребление, стремились к бережливости.

Старовер-хозяин ощущал себя не столько частным собственником, работающим для возрастания богатства, увеличения имущества, сколько организатором, несущим обязанности перед Богом и обществом, не столько личным владельцем, сколько лично ответственным за свое Дело, свою судьбу, Восприятие Дела как личного христианского подвига определило ревностное к нему отношение староверов-предпринимателей.

В отличие от Запада Россия не имела своих колоний, и в ходе технической модернизации русская деревня оказалась обречённой на увядание. Какая-то надежда на её возрождение возникла в послевоенную сталинскую эпоху одновременно с изменением государственной политики по отношению к Православной Церкви. В итоге «перемены курса» за пять лет (1944–1948) на территории страны были открыты сотни храмов и даже один монастырь – Троице-Сергиева лавра.

Однако «рыба гниёт с головы». Колонна предателей вышла из высших партийных кругов СССР. По справедливому замечанию одного из моих современников, «советская элита» начинала «жить в своё удовольствие». Дисциплина, напряжённость, воздержание – всё, что было так характерно для сталинской эпохи, – уходило. Возникали двойные стандарты. «Железный занавес» приподнимался. Приподнимался – кем-то! – очень точно: не для всех. И источником теперь уже личного благополучия номенклатуры, а точнее – детей оной, становилась работа за границей: двойная оплата в рублях и твёрдой валюте обеспечивала процветание большинству номенклатурных семейств» (Владимир Карпец. «Истоки и корни «пятой колонны»).

Подрубая сук, на котором держалась близкая русским национальным традициям советская государственность, XXII съезд с новой силой возобновил «борьбу с культом личности» Сталина. Были переименованы города, названные в его честь, уничтожены памятники. В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тело Сталина тайно вынесли из Мавзолея и опустили в могилу у Кремлёвской стены. Война партийной номенклатуры с мёртвым и грозным своим вождём стала напоминать предательскую возню. Партийная верхушка, начиная с Хрущёва, перестала ощущать глубинные, тысячелетние традиции России, которых Сталин при всём его марксизме придерживался.

На опасность такого буржуазного перерождения коммунистической партии ещё в 1937 году указал наш философ Н.А. Бердяев. «Лучший тип коммуниста, т.е. человека, целиком захваченного служением идее, способного на огромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследствие переработки натурального человека христианским духом. Результаты этого христианского влияния на человеческие души, чисто незримого и надземного, остаются и тогда, когда в своем сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сделается невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизни как служения сверхличной цели, и окончательно победит тип шкурника, думающего только о своих интересах».

Так оно и случилось. Прогнившая часть партийной номенклатуры во имя сохранения и приумножения своих привилегий и власти ввергла страну в первобытное варварство, вступив в союз с теневой экономикой и уголовным элементом. Почувствовав в глубинах провинциальной жизни сопротивление, она пошла на риск, на чудовищный проект «цивилизационного слома». Считать этих «пионеров» буржуазией могут лишь люди, наделённые болезненной фантазией.

Не предпринимательская, не созидательная стихия бушует ныне на поверхности русской жизни. Правит бал стихия воровская. Её душевная расхристанность, грубость и какая-то вызывающая бесстыжесть проявляются в радио- и телевизионных передачах, в публикациях газет, в лотках с порнографической и низкопробной макулатурой. Смешать понятия о добре и зле, красоте и безобразии, выбить у растерянных людей спасительное чувство иерархии жизненных ценностей, повергнуть их в состояние прогрессирующего нравственного распада... И всё это творится в стране, давшей миру Пушкина и Толстого, Гоголя и Достоевского, Щедрина и Некрасова, Чехова и Левитана, Чайковского и Рахманинова, Шостаковича и Прокофьева. Не слишком ли дерзок размах? Сосчитаны ли силы?

Хочется верить, что и размах неоправданно широк и силы не сосчитаны! Государственная власть должна взять под жёсткий контроль эту воровскую стихию и употребить её капиталы на возрождение оставшихся в небрежении, увядающих вслед за русской деревней, но ещё живых пока русских сёл и малых городов.

 Ю.В. ЛЕБЕДЕВ

Из почты

 Лето 1946 года случилось на редкость засушливым: на лугах выгорела трава, хлеба́ уродились тощими, картошка выросла мелкой, капуста – вялой и рыхлой. Зерна́ собрали осенью в два с половиной раза меньше, чем обычно. Цены на хлеб подскочили вдвое. Продовольственные пайки для сельского населения отменили, выдачу зерна на трудодни прекратили, сняли льготы по уплате сельхозналога с семей, члены которых погибли на фронте или получили инвалидность в ходе боевых действий. Вышло правительственное постановление об экономии в расходовании хлеба. С этой целью  были уменьшены нормы снабжения по детским хлебным карточкам с 400 до 300 граммов в день и по карточкам иждивенцев с 300 до 250 граммов. Трудоспособные иждивенцы полностью снимались со снабжения. Ухудшалось качество выпечки. Согласно постановлению от 18 октября 1946 года, в хлебопечении доводилась до 40% примесь овсяной, ячменной и кукурузной муки.

Помнится, что на стене нашего сельского клуба появился тогда агитационный плакат, на котором Сталин задумчиво склонился над картой с карандашом в правой руке и с «негаснущей трубкой» в левой. В верхнем углу плаката красовалась крупная надпись-призыв: «И засуху победим!»

Ох, тяжело досталась нам и эта вторая победа! Причина была не только в засухе. В годы войны резко упало поголовье лошадей. Вместе с людьми лошади уходили на войну. У нас на колхозной конюшне была кобыла раненая и слепая на один глаз. Но ведь и трудовое население моего Нечерноземья сократилось тогда на миллионы.

Для возрождения Украины и Белоруссии началась в нашем краю массовая вырубка лесов... Если в Белоруссии погиб каждый четвёртый, то у нас – каждый второй. После войны из мужчин 1923 года рождения с фронта вернулось не более трёх процентов. Образовалась огромная диспропорция между мужским и женским населением. На женские плечи легла обязанность заменять выбывших мужчин. Об этом «пела» одна горькая частушка того времени:

Вот окончилась война,

И осталась я одна.

Я – и лошадь, я – и бык.

Я – и баба, и мужик.

А между тем в нашем колхозе объявили мобилизацию. Строились дороги для проезда грузовых машин-лесовозов. Спускались разнарядки, сколько человек должен выделить колхоз «Заря коммунизма» для дорожного строительства в нашем Хомутовском сельсовете Игодовского района Костромской области. От деревень Лебедево, Печуры, Исаковка до Воронья и Первушина на расстоянии двадцати-тридцати километров копали придорожные канавы, укладывали на поперечные брёвна продольные слёги в две линии, на ширину автомобильных колёс. На болотистых низинах вместо «лежнёвки» (так называлась тогда эта дорога) выстилали «гати» – самые древние на Руси формы дорожного покрытия из брёвен, уложенных поперёк движения.

Техника в колхозах безнадёжно хромала. Выходившие из строя довоенные «колёсники» Харьковского тракторного завода ломались и глохли. Они заводились вручную с большим трудом, и трактористы придумали обидную расшифровку аббревиатуры ХТЗ: «хрен трактор заведёшь» или «хрен тут заработаешь». А газогенераторный трактор, работавший на деревянных чурках, был ещё капризнее. Он доводил  трактористок до слёз. Помнится, ездила на нём Валя Бугрова. А по правде сказать – не ездила, а неизбывно чинила свой трактор под берёзами на запущенном в советские годы церковном погосте. Запускали его женщины всем миром, привязывая к заводной ручке верёвку. Иногда «упрямец» заводился, но чаще всего, проехав с выхлопами вдоль деревни, тупо останавливался и безнадёжно глох за её околицей.

Лето принесло светлую надежду. После голодной зимы и весны люди вздохнули с облегчением: рубили крапиву для зелёных щей, выкапывали корни молодого репейника, собирали «песты» на полях – так назывались у нас молодые побеги хвоща. В раннем, ещё не сомкнутом травостое довольно легко отыскивались кислые листочки и мягкие, высокие стебельки щавеля. Ребятишки табунами выбегали на клеверное поле собирать цветущую «кашку». Её раскладывали на противни или старые газеты, расстилали на горячей печке, высушивали, толкли в ступах и пекли из неё хлеб, подмешивая в него крахмал да горсточку муки.

Через наше село день и ночь громыхали теперь пустыми прицепами или тянулись назад с надсадным гулом гружённые строевыми брёвнами лесовозы. А на «огнищах», как у нас, по старинке, называли лесные вырубки, вырастало безбрежное море душистой лесной земляники. «Огнища» в момент созревания ягод превращались в ярко-красные поляны, от которых струился тонкий аромат. Ягод было так много, что мы приносили домой полными «бельевые» корзины. А на третий год после вырубки взамен земляничных кустов поднимались на «огнищах» высокие заросли плодовитой лесной малины.

Так начиналось наше послевоенное возрождение. Засуху мы победили! Ежегодно совершалось снижение цен. Гимном зазвучала тогда на всю воскресавшую страну песня-мечта М. Исаковского «Пшеница золотая»:

Мне хорошо, колосья раздвигая,

Прийти сюда вечернею порой.

Стеной стоит пшеница золотая

По сторонам тропинки полевой.

Однако утопическая идея сселения мелких селений нашего края в крупные «агрогорода», которая привела к массовой гибели деревень Нечерноземья, стукнула в голову Н.С. Хрущёву ещё в 1951 году: 4 марта в газете «Правда» он опубликовал прожектёрскую статью «О строительстве и благоустройстве в колхозах». «Одним из наиболее важных вопросов, – писал он в этой статье, – является сселение мелких деревень, строительство новых колхозных сёл и поселков, благоустройство их. Вместо небольших деревень возникнут крупные благоустроенные колхозные поселки со школами, клубами, банями, домами сельскохозяйственной культуры, детскими яслями и другими культурно-бытовыми учреждениями. Предстоит огромная работа по сселению мелких деревень. Эта работа по плечу колхозам. За это дело должны энергично взяться все. Перестроив свои сёла, колхозы свершат огромные культурные преобразования, сделают большой шаг вперёд по пути к коммунизму».

Хрущев опубликовал статью без согласования с ЦК и Сталиным. Поэтому уже на следующий день газета «Правда» заявляла: «По недосмотру редакции выпало примечание, что статья Хрущёва печатается в дискуссионном порядке». Это было неправдой. Никакой дискуссии об этом в высших эшелонах власти не предполагалось. Хрущёв за своё самоуправство получил нагоняй от Сталина и вынужден был обратиться к нему с покаянным письмом:

«Дорогой товарищ Сталин! Вы совершенно правильно указали на допущенные мною ошибки в опубликованном 4 марта выступлении «О строительстве и благоустройстве колхозов». После Ваших указаний я старался глубже продумать эти вопросы. Продумав, я понял, что всё выступление в целом, в своей основе, является неправильным. Опубликовав неправильное выступление, я совершил грубую ошибку и тем самым нанес ущерб партии. Этого ущерба для партии можно было бы не допустить, если бы я посоветовался в Центральном Комитете. Этого я не сделал, хотя имел возможность обменяться мнениями в ЦК. Это я также считаю своей грубой ошибкой. Глубоко переживая допущенную ошибку, я думаю, как лучше её исправить. Я готов выступить в печати и раскритиковать свою статью, опубликованную 4 марта, подробно разобрав её ошибочные положения. Если это будет мне разрешено, я постараюсь хорошо продумать эти вопросы и подготовить статью с критикой своих ошибок. Прошу до опубликования посмотреть статью в ЦК. Прошу Вас, товарищ Сталин, помочь мне исправить допущенную мною грубую ошибку и тем самым, насколько возможно, уменьшить ущерб, который я нанес партии своим неправильным выступлением».

Однако Хрущёв тут лукавил: никакой ошибки за собой он на самом деле не признал и сразу после смерти Сталина приступил к реализации своих сумасбродных планов. Начиная с 1960-х годов, развернулась кампания, которую можно назвать хрущёвской эпопеей «коллективизации» нечернозёмных деревень. Власти не приходило в голову, что сами природные условия в наших лесных краях диктовали особый способ расселения людей не крупными станицами, как на юге, а мелкими деревнями с лесными волоками между ними. Теперь тысячи таких поселений в одночасье объявили «неперспективными».

Сверху свалились на нашу голову «изуверы-реформаторы», которые будто бы знали, какие деревни можно оставить, а какие ликвидировать. Этих «реформаторов» вдохновляла хрущёвская идея создания вместо мелких деревень крупных объединённых «агрогородов». Считалось, что современное, механизированное сельское хозяйство нуждается в компактном расселении. Предполагалось, что в будущем каждый колхоз (совхоз) должен включать 1 или 2 посёлка с числом жителей от 1–2 тыс. до 5–10 тыс. человек.

И вот в ареале рассыпанных по нашим пространствам на многие десятки километров мелких поселений произвольно определялись властями «перспективные». В них намеревались свозить вместе с домами всех жителей окрестных деревень, не считаясь с их желаниями. Намечалась очередная волна «коллективизации» теперь уже целых деревень! В разряд «неперспективных» попало до 80 процентов деревень от их общего числа!

Сселение и ликвидацию хотели провести в приказном порядке, без учета желания самих сельчан. Попавшие в «чёрный список» сёла обрекались на уничтожение, так как в них закрывались школы, магазины, клубы, ликвидировались автобусные маршруты.

Вспоминаю, как моё село Светлое Островского района Костромской области, наряду с десятками деревень в округе, объявили «неперспективным». Это вынудило колхозников сниматься с родных и обжитых мест. Сбежали во Владимирскую область все Синяковы, уехала в Тульскую область наш медик Надежда Дмитриевна, вместе с мужем и детьми. Сбежали Чернышёвы, Касаткины, Рыбаковы и Ботуновы. И даже мой приятель, Николай Смирнов, укоренённый в родной почве, после долгих колебаний всё-таки тоже перебрался с женой и ребятишками под Кострому…

Работоспособные люди бросились врассыпную, оставляя доживать свой век на малой родине стариков и старух. При этом беглецы устремились не в назначенные властями населенные пункты, не в намеченное ими свыше, как было у нас, «перспективное» Климово, а пустились «куда глаза глядят»: в районные центры, в города, в другие области, в братские республики страны.

В самом начале задуманной и губительной «эпопеи» Хрущёв развернул кампанию по укрупнению колхозов и совхозов. Их число сократили с 83 тыс. до 45 тыс. Считалось, что мелкие колхозы в отдельных деревнях нужно объединить в мощные «колхозные союзы». Создавались непомерно большие хозяйства, включавшие в себя десятки деревень.

Укрупнение привело к нерентабельному повышению хозяйственных затрат. Перегон машин на перевозку сена, семян, удобрений, горючего, готовой продукции с разбросанных на больших пространствах селений стоил очень дорого. Да и колхозники вынуждены были тратить теперь время на бесконечные рабочие переезды. К тому же между деревнями не было грунтовых дорог, приспособленных для тракторов, комбайнов и автомобилей. В считаные годы пути между деревнями, и тем более между пахотными полями, сенокосными угодьями в таких «укрупнённых» колхозах превратились в непроезжее, грязное месиво. Распахивались в жидкую грязь даже деревенские улицы.

Взамен старым, разбросанным по мелким колхозам маленьким скотным дворам, построили крупные «животноводческие комплексы». Но подвоз кормов к ним оказался не только дорогим, но чаще всего просто невозможным из-за вопиющего бездорожья.

Считая себя большим специалистом в области сельского хозяйства, Хрущёв приказал ликвидировать государственные машинотракторные станции (МТС). Он предложил коллективным хозяйствам выкупить технику. Специалисты, работавшие в МТС, в ходе такой реформы ушли из сельского хозяйства. А колхозные машины без квалифицированного обслуживания ржавели под открытым небом и быстро превращались в металлолом.

Хрущёв добил Центральную Россию окончательно! Началась массовая ликвидация сёл и деревень в нашем крае. Лавину миграции остановить было уже невозможно. Все наши деревни оказались обречёнными на погибель, а их жители – на бегство в города.

Вместо того чтобы поднимать Русское Нечерноземье, разорённое войной, Хрущёв объявил всесоюзную эпопею по освоению целинных и залежных земель Казахстана. Он решил поступить так вопреки мнению Маленкова, Молотова и Ворошилова, которые предлагали направить ресурсы на восстановление старопахотных земель и разорённых войной хозяйств центральных и северо-западных областей РСФСР.

Это был сильный и смертельный удар по экономическому потенциалу русской деревни. Маленькие сельские общины в нашем лесном краю возникали естественным образом, сообразно природным условиям. Их нужно было сохранять. Ведь нечернозёмные деревни могли существовать только в малонаселённых пунктах, разделённых друг с другом самой природой лесными волоками. В маленькой сельской общине обходились с помощью лошадей, на которых по грунтовым дорогам доставляли, например, молоко во флягах в усадьбу, располагавшуюся у большого тракта. Со временем таким транспортом мог стать лёгкий мотоблок с прицепом, квадроцикл, аэросани зимой в непогоду, и, конечно, долгое, терпеливое строительство местных дорог.

Вспоминаются дни всенародных выборов в моём краю. Они проводились тогда бесхитростно, с простодушной весёлостью, с патриархальным принуждением. В полдень раздавались на подходе к селу заливистые звуки гармошек и залихватские понукания лошадей. К сельсовету и клубу, на центральную площадь села сходились и съезжались по накатанным зимним дорогам жители со всей нашей округи – от Иванова, Займища, Холма и Ливенки; от Мешкова, Хоронилова и Осиновики; от Шилякова, Калугина и Суслова; от Печур, Исаковки и Салтанова; от Лома, Усада, Брюхачёва и Пиногорова. Все эти деревни умерли в конце ХХ века. Остались от них одни «урочища».

И вот теперь умирают вслед за гибелью этих деревень названия лесных палестин и полей в округе, напоминающие о том, что земля эта – родной край, тысячелетиями политый трудовым потом моих предков, что у каждого его уголка – своя история, своё имя, своя животворящая память. Вон там – Маурина гора, а там – Старинка, направо Киселёв Дор, а налево – Марьи Митревны луга, далее – Палёвые огнища, за которыми раскинулся Попов луг, а вверх по речке Касютинке разросся Барский куст – место доброе, грибное. Не безымянны эти поля и перелески, эти ручейки и речушки, эти лесные палестинки. Они – часть великой крестьянской культуры, вехи её исторической памяти.

Смерть наших деревень обернулась непоправимыми, необратимыми утратами. Ушли с лица земли культурные гнёзда со своей уникальной историей, без которой нельзя представить историю всей нашей страны. Ушли в небытие те деревни, благодаря которым в военное лихолетье не умерла с голоду, выжила, выстояла и одолела врага наша страна. Рассыпались в прах кирпичные столбики (обелиски!), на которых каждая деревушка в преддверии своей гибели нацарапала имена не вернувшихся с поля боя сыновей. Зарастают места, где стояли эти деревни. Теряют свои имена леса и перелески, обезличивается и отчуждается от нас родная наша земля…

В последний мой приезд в урочище Светлое я заблудился и утонул в сплошных зарослях, тщетно пытаясь восстановить порванную с прошлым связь. И пришлось признать справедливой горькую мысль Альбера Камю в повести «Возвращение в Типаса»: «Конечно, это великое безумие, за которое почти всегда приходится расплачиваться, – возвращаться в места, где ты был молод, и пытаться возродить всё то, что ты любил или чем с такой острой радостью наслаждался… Растерянный, бродил я по пустынным мокрым полям, пытаясь хотя бы обрести в себе ту силу, до сих пор никогда мне не изменявшую, которая помогала мне принимать жизнь такой, как она есть, раз уж я понял, что не могу ничего изменить. На прибрежных холмах, некогда любимых мной, средь мокрых колонн разрушенного храма мне чудилось, будто я иду вслед за кем-то, чьи шаги ещё звучат на плитах и мозаике пола, но кого я никогда уж не догоню»…

Беда в том, что люди из «человейников» не помнят и не знают корней, не ведают силы земли. А ведь еще Толстой писал об этом, предвидя на век вперёд совсем нездоровую жизнь, безумства или скрываемую за ними чью-то выгоду: «Мы смотрим на египетские пирамиды и ужасаемся на жестокость и нелепость тех людей, которые приказывали их строить, как и тех, которые исполняли их приказания. Но насколько жесточе, нелепее те 10-ти и 36-тиэтажные дома, которые люди нашего мира строят по городам и гордятся ими. Кругом земля со своими травами, лесами, чистыми водами, чистым воздухом, солнцем, птицами, зверями, а люди со страшными усилиями, загораживая от других солнце, воздвигают качающиеся от ветра 36-ти этажные дома в месте, где нет ни травы, ни деревьев и где всё, и вода и воздух, загажены, вся пища подделана и испорчена и жизнь трудна, нездорова. Разве это не признак явного умопомешательства целого общества людей, не только совершающих такие безумства, но еще и гордящихся ими?» – Л.Н Толстой «Что станется с цивилизацией?».

 Ю.В. ЛЕБЕДЕВ